Книга Ртуть и золото, страница 97 – Елена Ермолович

Когда Десэ начинал его учить – они были еще почти на равных. Сам он был молодой абортмахер, немножко алхимик, и только начал звать себя Смертью – в честь казненной в Париже тетки своей, Катарины Десэ. Тетку он ни разу в жизни не видел, но называться Смертью было красиво и загадочно.

В Саксонии, в городе Дрезден, он дергал зубы одному остзейскому наемнику, изгнаннику, скитальцу, на родине заочно приговоренному к смерти за государственную измену. И как-то так с ним сдружился, что угодил в гувернеры – к трем его сыновьям-подросткам. Сам еще толком ни в чем не сведущий, учил трех недорослей астрологии, геральдике и алхимии. И сам, вместе с ними, невольно заново постигал, раскладывал, как органы трупа при вскрытии, – все те знания, что прежде бездумно носил в своей голове, заученные, вызубренные, как стихи. Сам постигал, вместе с учениками, прежде заученное, разбирал, составлял из мертвой смальты – живую, играющую мозаику.

Ах да, он же был господин Тофана. И отец его звался так, и сгоревшая на парижском костре непутевая тетка. Десэ выучил подопечных своих недорослей составлять этот яд – попросту из озорства, из сострадания к бедным изгнанникам. Решил тогда, что им, невезучим шведским иудушкам, с подобным знанием как-то полегче будет устроиться в жизни. Вырастил трех новых господ Тофана, на свою голову.

Время прошло, и безумная блуждающая звезда развела их всех далеко от Десэ, всех – кроме одного. Самого лучшего, самого способного его ученика. Даже в мыслях Десэ не называл его сыном, эту согретую на груди змею, но, увы – остался к нему привязан.

Но и в сказках – волчонок вырастает в волка и отправляется резать стада, а воспитавший его ворон остается сидеть на суку. Ты можешь выучить питомца всем своим премудростям, передать все свои знания – но ты не в силах изменить его природу. Он то, что он есть, люди не меняются. Бывший гувернер держался рядом, но и чуть поодаль – от недавнего ученика, и следил за его успехами. Или – провалами. Следил за тем, как умница и алхимик на глазах его превращается в кукольного птимэтра, придворного повесу, предлагающего себя на продажу, и столь недорого. Видел – с безопасного расстояния, с щемящей болью – его первые беспомощные интриги, и обидные падения, и то, как он пытается защищаться. Увы, тщетно. Алхимия в новой его войне оказалась почти бесполезным оружием – пригодился разве что белый опийный табак, в который ученик его все чаще зарывался носом, при каждой своей придворной неудаче. Десэ нарочно придумал для него этот белый табак – чтоб не так больно было ему ломать крылья и падать.

Возок остановился позади дома – Десэ свистнул конюха и отдал ему поводья. Во флигеле его, самом дальнем, горел свет. Десэ удивленно хмыкнул и стремительно зашагал к своему жилищу.

— Ты же принес ее? Эту штуку с эфедрой? – ученик его зажигал в светильниках свечи, одну за другой, тень среди пляшущих теней, темный и тонкий, как переломленная плеть. – Мне до смерти хочется знать, как он это делает.

— Ты странный человек, Рене, – криво усмехнулся Десэ и выставил бутылку – из-за пазухи на стол. – Ты же мог спросить формулу у самого доктора.

— Фу, – поморщился капризно Рене, – так неинтересно. Я хотел бы узнать ее – сам.

Десэ посмотрел на него с любопытством.