Книга Ртуть и золото, страница 96 – Елена Ермолович

Потом, от дождливого того дня через десять лет, в городе Кенигсберге повстречал Яков старика-философа с причудливым браслетом на руке – в точности как у красавицы Балкши. Коса из светлой замши оплетала запястье, и в косу вплетен был крошечный то ли кошелек, то ли ладанка. Философ ничего не говорил о бессмертии, о приворотах, о фазах луны и от души презирал тарот. Но он делал фигурки из воска и прокалывал их иглами – и кое-кто в Кенигсберге после этих манипуляций укладывался в постель, а кто-то и в гроб. Философ вообще почти ничего не говорил – он принял их с шевалье де Лионом в своем кабинете, и восковые фигурки с торчащими иглами плавились на подобии алтаря, застеленном лиловым шелком, иссиня-черные птицы трепетали в серебряных клетках, на фоне каменной стены возвышалась статуя темного дерева с белым лицом, к ногам которой припадала черная собака и алчно слизывала из миски в ногах ее лаково-черную кровь… Запах чернил, и пепла, и слабый, пропащий запах жасмина…

— Я ничего не смог сделать, – философ обнял шевалье, словно прощаясь, – он был сильнее меня, ваш противник. Он победил. Готовьтесь, друг мой…

— Яков! – пастор тряс его за плечо, заглядывал в глаза. – Очнись! Она что, и вправду тебя заколдовала?

Ведьма сидела на нарах, обняв колени, и раскачивалась из стороны в сторону – рубашка задралась, и видны стали грязные тощие лодыжки. Глаза ее были закрыты. Колдовала она или нет, но душа ее была сейчас далеко-далеко.

— Нет, Десэ, я просто припомнил кое-что, – вздохнул Яков, отряхиваясь от прошлого. – Если я не нужен тебе более, проводишь меня на выход?

Десэ снял с себя и повесил на крюк кожаный прозекторский фартук, плеснул на тряпицу спирта и протер руки. Подручный его глядел как на кощунство – на пустой перевод добра.

— Зашивать не стану – напрасный труд, – прозектор бросил тряпку в раскрытое чрево мертвеца. – Все равно поутру отправится в яму с известью. Прощай и ты, мизерабль, – до завтра.

Помощник его согласно кивнул и продолжил тянуть один за другим зубы изо рта у покойника. Поблескивали щипцы, и зубы ударялись по очереди, как спелые зерна, о вогнутое дно железной прозекторской миски.

Десэ накинул плащ и вышел, задевая темным развевающимся полотнищем о ступни мертвецов на колодах, матово-серые, словно сыр рокфор или ноздреватый мартовский снег. Трупы лежали рядами, разломанные восковые персоны, негодные более болваны для одежды, пустая порода. Отыгранные, ненужные для партии карты.

Десэ вышел на улицу, вдохнул ночной свежайший воздух – ах, эликсир, тем паче после удушья морга, – и фамильярно потрепал по загривку караульного. Он всегда был фамильярен и груб – с теми, с кем мог себе это позволить.

Прозектор отыскал на задворках свой возок, взлетел на облучок – и за пазухой его шевельнулась и звякнула бутыль. Сегодняшняя его добыча, сыворотка правды. Молоденький лекарь-шпион забыл у него в гостях эту новую игрушку, и Десэ не терпелось – в лабораторию, поскорее разобрать зелье на элементы, изучить, узнать – как устроено, как сделано. Собственные опыты уже третий месяц не давались ему, неудача погоняла неудачей, а тут чужая, новая, незнакомая отрава – повод поразвлечься и отвести душу.

Неудачи пошли у него с тех пор, как ученик его бросил. Впрочем, что значит – бросил? Ведь перевязывая волчонку лапу, мы же не думаем, что повзрослевший волк из благодарности будет служить нам? И спасая змею из колодца – не ждем от нее потом особой преданности? Ученик его был из той самой породы, холодных ядовитых змей, и вся благодарность его могла заключаться лишь в одном: усвоить все преподанные уроки, сделаться лучше учителя. И все. Ни в коем случае – не пребывать возле Десэ вечно.