Книга Золото и сталь, страница 117 – Елена Ермолович

— Ого, – уважительно проговорил Ливен.

— За одну такую поездку мой покойный брат приобрел знаменитое меншиковское наследство, – с долей хвастовства поведал князь, – и другой мой братишка так катался, и шурин. Я – нет. Меня не отпускали на подобные эскапады. А идея была Липмана, этот грамотей прочёл в каких-то мемуарах, что вот так же знаменитый герцог Лозен привезён был из тюрьмы на побережье, чтобы передать свои авуары мадам де Монтеспан. Не тот Лозен, что Арман, первый, настоящий…

— И что же, Ивашка Долгоруков отказался ехать?

— Он был уже безумен, к той своей последней пытке, – вздохнул князь, – матушка обещала ему помилование на эшафоте, если он согласится ехать. Война шла, в казну нужны были деньги, средств Соляной конторы стало уже недостаточно. Из него любой ценой велено было вытряхнуть этот счёт. Но бедняга чокнулся ещё в Сибири, на самых первых своих допросах – Остерман его пережал… Помнится, Ушаков говорил с уважением, что прежде не встречалась ему подобная стойкость, пусть то была и стойкость безумца. Видите, Ливен, инквизитор не злодей, он лишь верно служил своей хозяйке.

— Или хозяину. Как в деле князя Волынского…

— Я знал, что вы спросите, – князь улыбнулся углом рта, совсем по-волчьи, – и хорошо, что вы решились спросить. Ведь история Вани Долгорукова – то была лишь прелюдия, правда? Вы мне симпатичны, Ливен, и мне важно, кем вы меня считаете – я не желаю выглядеть чудовищем в ваших глазах. У этой загадки отгадка ещё легче, чем у первой, но куда гаже. Волынский был шантажист, мы однажды встретились с ним в таком месте, где мне с моей службой никак нельзя было оказаться. При том, чем я жил, – это был бы смертный приговор. Князь сперва не узнал меня, но он узнал мою лошадь. Он был лошадник, Тёма Волынский, патрон Конюшенного приказа – он мог не узнать человека, но лошадь… Он скоро дал мне понять, что держит меня в руках – со всем почтением и раболепием, на какие был способен. Я принял его игру, прекратил его уголовные дела, помог ему подняться. Но ему, как старухе в лафонтеновской басне, хотелось всё больше и больше. Далее вы знаете – заговор, крепость, смертный приговор. В ночь перед казнью он передал мне, что расскажет с эшафота мою постыдную тайну. А тайна была препоганейшая, уж поверьте… Тогда в его приговоре прибавился новый пункт – иссечение языка. И я думаю, что вполне заслужил свой адский котел – и за язык этот, и за позорную тайну. Легче слыть злодеем, нежели трусом. Да ещё и впридачу тайным пакостником… Вы подружились с негодяем, Ливен, а теперь получили труса – обидно, наверное, потратить себя на такое?

— Напротив, у меня отлегло, – невозмутимо сознался Ливен, – что вы не людоед. Вернее, людоед именно в той мере, как я и полагал. Наверное, я всё-таки старею и становлюсь сентиментален. И вы – всё равно злодей, моя тёмная светлость – отжатые авуары, чёрная карета… Да вы были сам дьявол, напрасно вы кокетничаете. Не людоед, но все-таки хищник. А пастор, значит, признался вам в любви? – на последнем предложении Ливен перешёл на немецкий.

— В христианской любви, – поправил князь. Сумасвод на верхних ступенях подавился смехом. В тёмной воде затанцевал поплавок. Гвардеец потянулся, подсёк – и в ведёрке плеснула первая рыба. Над фонарем кружилась несметная мелкая мошкара и даже танцевали два значительных мохнатых мотылька.