Книга Золото и сталь, страница 114 – Елена Ермолович

Тёмный нетопырь среди чердачных балок, несбывшийся буревестник небывалой твоей свободы. Ему не поднять и одного тебя – куда там двоих.

— Это поэзия. – Острые пальцы выбивают дробь по гулкому боку машины, и розовый камень фамильного перстня переливается – в кровь. – …лететь в Вартенберг, вдвоём, да еще и на этой раскоряке. Ей не снести и одного тебя, не то что двоих. Да и не в том дело… Это поэзия, Эрик, всего лишь поэзия – и больше ни-че-го.

В устах циничного обер-гофмаршала слово «поэзия» – несомненное ругательство. Пустышка, глупость, безделка.

— То был намёк, граф. Разве обер-гофмаршал не должен понимать намеки, тем более такие прозрачные?

— Иногда предпочтительнее их не слышать. Целее будешь.

Цокот каблуков смолкает, тонет в опилках, и нежная рука скользит по тёмному боку невиданной птицы, матово-белая, с каплей крови на безымянном пальце – словно граф Лёвенвольд обручён или женат. Но он не обручён и не женат, и даже не собирается…

— Ты же знаешь, Эрик, и месяца не пройдет, как за нами приедет в твой Вартенберг чёрная карета папаши Ушакова. И король германский сдаст нас мгновенно – ведь мы станем уже никто и ничто, после нашего бегства. Явится офицер-курляндец, попросит нас пройти с ним… У нас заберут шпаги, нас доставят в крепость – а в крепости будет всё как всегда. Я многое готов разделить с тобою, но это – нет, не хочу.

Раскинутые кожистые крылья, пустое деревянное чрево. Свобода, если ты выглядишь именно так – это смешно, прости… Безголовая птица, нелепый нетопырь в душном чердачном полумраке, вольная воля, ставшая вдруг – ненужной и даже лишней.

Птица, которой вовек не взлететь. Не потому, что не может – просто не надо. Незачем. Не с кем.

— Знаешь, Фриц, во времена моего злосчастного регентства я порой поднимался на чердак и смотрел на эту птицу. Она стояла как раз напротив окошка – ничего не стоило вышибить стекло и сигануть-таки вниз, и потом – над облаками да в Вартенберг… И даже в последнюю, перед арестом, ночь – я тоже поднимался на чердак и глядел на нее. Понимаешь?

— Нет, – покачал головой пастор, – не совсем понимаю, сын мой.

— Я знал, что регентство моё – дело пропащее. Можно было состроить для всех приличное лицо при такой игре – но я-то знал… И я смотрел на эту птицу… Нет, она бы даже взлетела – тогда, в сороковом, после болезни, от меня осталось вдвое меньше, кафтаны мои ушивали на четыре размера. Она бы взлетела со мною…

— Почему же вы не бежали? – спросил Фриц. – Быть может, не пожелали оставлять семью в заложниках?

— Вообще не то! – фыркнул князь, совсем как его любимец, Люцифер-второй. – Наверное, тут-то мне и следует начинать каяться. Потому что сейчас будет пример такой махровой, распоследней гордыни. Была одна дама в английской истории, Анна Болейн. Королева, но не рождённая, а вроде меня, из фрейлин. В день своей казни она, по легенде, сказала бывшим своим товаркам, так и оставшимся – фрейлинами: «Я умираю – но умираю королевой. А вот вы так и помрёте, дуры, – ничем». Вот и мне, отец мой, загорелось тогда – помереть, но королевой.

— Похвально, что вы сожалеете… – улыбнулся пастор и благостно скрестил ручки.

Князь встал позади его стула, положил ладони на башенки высокой спинки:

— Да разве я сожалею, Фриц? Полёт, но без крыльев, свист в ушах, предчувствие, предвидение падения – за секунду до удара о землю… Такой опыт – как жалеть о нем, он бесценен, он как шрамы после дуэли, пальцем проводишь по рубцам – и вспоминаешь, как больно было и как славно… Я не хотел бы повторить, но и не жалею, нет. Nihil time, nihil dole – как говорил один ныне покойный граф. Кстати, Фриц, ты не помнишь – чей же это девиз?