Книга Золото и сталь, страница 115 – Елена Ермолович

— Кажется, Врангелей. Но лучше спросите у Ливена, он из рыцарей, он точно знает.

Князь вышел у Фрица из-за спины и спросил совершенно невпопад:

— А дочка твоя – всё так же ищет пропажи? Привязывает платочек – и – «тойфель-тойфель»?

— Ищет, – почему-то покраснел пастор, – щенок подох, так мы не стали ей говорить, и с утра до вечера она по этой барбоске – тойфель-тойфель, тойфель-тойфель… не знает, что та уж не прибежит…

— Погоди. – Князь в волнении дёрнул себя за манжет, и хороший такой клочок кружева – оторвал. – Не уходи никуда… – И выбежал из комнаты вон.

Он спустился вниз, в людскую – здесь было сумрачно, пахло лежалыми тряпками и жареным луком. Ключница дремала на сундуке, прикрыв босые ноги шалью. В корзинке под лавкой сидели три Медоркиных щенка, за месяц они не больно-то выросли, одно слово – болонки.

Князь наклонился, взял из корзинки щенка – чтоб покрупнее – и, посадив за пазуху, пошёл прочь. Ключница на сундуке своём открыла было один глаз, да и закрыла обратно – сон сильнее…

— Вот, держи, отец мой. – Князь извлёк щенка из-за пазухи и передал пастору. – Надеюсь, этот не сдохнет. Корзинку внизу, у гвардейцев возьмешь – они в корзинках завтраки таскают. А девчонке скажи, что нашлась пропажа.

— Лапочка какая… – искренне умилился щеночку Фриц. Мог ли он убить, такой-то нежный? Увы, князь прекрасно знал – чем нежнее убийца, тем он жесточе, много было примеров, и судьба очередной болоночки тоже была предрешена. Наверное.

— Ну, я-то прекрасно помню, что потом из них вырастает, – прервал князь пасторские восторги, – ступай, не благодари. Я через две недели загляну, проверю, как собака – и, если сдохнет, ты мне более не друг.

Фриц взял его руку и с чувством поцеловал. В прорехе разорванных кружев темнел старый, почти стёртый шрам, ещё с восточно-прусской тюремной истории – и пастор поцеловал именно этот шрам, и потом, всё ещё в поклоне, прошептал непонятную фразу – а щенок старательно облизал его склонённый подбородок.

— Что ты сейчас сказал? – Князь отдёрнул руку и смотрел на пастора – почти с ужасом.

— Так, блеснуть захотелось… – смутился Фриц, оглаживая собачку. – Давным-давно одна дама ходила ко мне исповедаться, так у ней колечко было, а на колечке – гравировка. Я спросил её милость, что это значит – «я люблю вас, а вы меня даже не видите». Это по-гэльски, красивый, древний язык. И, кажется, о нас с вами – я люблю вашу светлость, а светлость в упор меня и не видит.

Князь пропустил его признание и быстро спросил:

— А в чем исповедалась твоя дама? Говори, ведь без имён – можно…

— Убила… – почти беззвучно сознался пастор.

Князь с загадочным лицом потрепал его по плечу, а щенок дотянулся и облизал – ещё раз.

— Ступай, Фриц. – Князь сделал жест отстраняющий, выталкивающий – из комнаты прочь. – И спасибо, что любишь меня.

Пастор поклонился и вышел, со щенком на груди, с горькой ненужной любовью и с бескрайней жалостью в сердце – к несчастному, горящему в неугасимом костре собственной памяти. Ничего ему не надо, ни любви, ни жалости, только хворост для бесконечного его аутодафе – и Фриц, кажется, только что нечаянно подкинул ему дровишек.

Над призрачно-белой лестницей парила мошкара, золотая в свете фонаря. Князь спускался осторожно по мокрым от дождя ступеням. Сумасвод чуть отстал – распутывал снасти, плохо видные в молочных сумерках.