Книга Золото и сталь, страница 112 – Елена Ермолович

Бюрен разозлился, смутился и хотел было немедленно одеться обратно, но Рене ему не позволил. Рене взял его ладони и положил себе на пояс.

— Видишь, какая должна быть талия? Нам с тобою нельзя жрать и напиваться, тело – инструмент для таких, как мы, – произнес Рене наставительно, но и грустно. – Если хочешь, я могу стать твоим учителем, передать тебе всю немудрящую галантную науку – ведь я в нашем деле, прости господи, мэтр… – Рене зло рассмеялся. – Пти-мэтр. Хочешь?

Да не нужно… Ничего не нужно, лишь только стоять вот так, в этом ненормальном месте, в сонном тумане, по ту сторону от целого света, и всего-то – глядеть друг на друга, как в зеркало. На мгновение задержать в ладонях невозможное, неверное своё счастье, ничто, рьен, златокрылую бабочку, химеру с отчаянно бьющимся сердцем… Бюрен обнял его и, зарывшись в ключицу, в нежный душистый треугольник между плечом и шеей, прошептал совсем неслышно, по-русски: «Я люблю вас…» – всё равно Рене совсем не знал по-русски и не понял бы, даже если бы и расслышал. Фреттхен, игрушка-наперсник… Ожившая тёплая статуя, одушевлённая кукла, которую так не хочется выпускать из рук…

— В Париже стоит манекен с моими мерками, – продолжил щебетать Рене, присев на корточки и острыми коготками раскрывая крючки на его кюлотах, – в салоне модистки Моли-Дидье. И мне дорого встанет, если я растолстею, ведь тогда мне придется заказывать новый. А ты, право, так разожрался, Эрик…

Увы, Рене не любил его, разве что ему нравилось – шпионить, всё знать, пальцами осязать дрожание невидимых нитей. Увлечь, запутать в сети, заставить потерять голову – это ведь тоже власть… И эти его словечки, плачущие глаза, умоляющий тон и бархатные манерочки – были всего лишь навсего его тон и его манерочки. Эрик Бюрен являлся его целью, очередным заданием, как те несчастные фрейлины, и сам Эрик Бюрен это, к сожалению, понял – хоть и был он тугодум и простак. Рене не любил его, Рене всего лишь нравилось играть с ним, в него…

У него и не осталось больше друзей, все им пользовались, но что уж тут сделаешь – это судьба. Вернее, не-судьба, ан-фортуна…

Пастор Фриц вошёл в княжескую гостиную – хозяин сидел на диване, забросив ногу на ногу, играл, словно фокусник, зелёным яблоком, и на яблоке отчётливо читались прорезанные буквы – «Судиславл». Князь не прятал от него яблоко, не считал нужным – пастор был безобиден и вряд ли сумел бы просчитать эту его игру.

— Ваша светлость как принц Парис, всегда с яблочком, – елейно проговорил пастор. Он, и вправду, не понимал игры, но был человек развитой и знал, что этот самый «Судиславл» на триста верст ближе к их Ярославлю, чем прежде виденная им у князя Шарья – «Шаря», вот так же прорезанная на яблочной коже. Кто-то или что-то – приблизилось к ним на триста вёрст.

— Яблоки… – Князь задумчиво покрутил фрукт в руках, откусил и тут же сморщился. – Кислятина… яблоки – они оттого, что август. Отец мой…

— Если вы, сын мой, призвали меня, дабы исповедаться, то извольте потом раскаяться, – угрожающе предупредил пастор, – иначе я не стану вас слушать.

— Хорошо, отец мой, – смиренно согласился князь, – только ты уж подскажи мне, после которого слова мне следует начинать каяться.

Вот что с ним поделаешь? Пастор Фриц придвинул стул и уселся перед диваном, как доктор у постели пациента.