Книга Золото и сталь, страница 130 – Елена Ермолович

Ливен слушал, уткнувшись носом в карты, и как только князь замолчал, произнес задумчиво:

— Ваша светлость всегда смотрели на свое положение с долей иронии. Ведь эта притча – она, несомненно, о вас тогдашнем.

— Обо всех нас, – покачал головой князь, – мы казались себе колонистами на дикой земле, новыми хозяевами – а кем мы были на самом-то деле?

— Жалеете? – вдруг спросил Ливен.

— А вы – примериваете на себя новую роль исповедника? Нет, никогда ни о чем не жалею. Всё для чего-то да нужно, в конце концов. И поражения, и дыба, и даже пелымский мой сруб, в котором я чуть не сгорел как русский раскольник. Всё – для чего-то. Разве что обидно, что так никто и не отыскался – кто сошёл бы за мною в зиндан. Разделил мою участь в последней верности…

— А мы? – с обидой воскликнул Ливен. – Ваша супруга, дети – все последовали за вами.

— Так не по собственной воле…

— А пастор? Правда, подозреваю, что он влюблён в вас – ещё с Петербурга. Но дурь не отменяет последней верности. И Сонька-болтушка… И я – я сижу здесь который год исключительно ради вашего изысканного общества. Уж хоть меня-то извольте посчитать. За тираном Ниро потащились в изгнание охранник и кастрат, и я всегда считал, что он не последний негодяй, раз эти двое сыскались. А за вашей светлостью устремились – поп, арапка и целый полицмейстер.

— Похвально! – рассмеялся князь.

— Вы снова выиграли, – констатировал Ливен.

— Выиграл партию, но проиграл – всё остальное, всю жизнь, – со старческой горечью посетовал князь.

И услышал в ответ невозмутимое:

— Жизнь ваша не кончена, и бог весть, какими ещё козырями ляжет…

Ночной ветер хлестал в окошки «полуберлина» совсем осенними холодными струями. Князь сидел, обняв себя за плечи, на растресканных кожаных подушках, покорно вздрагивая на каждой ярославской кочке. Сумасвод клевал носом на сиденье напротив, придерживая ружье. Домишки по берегам тёмной улицы уж спали – ни одно окно не светилось.

Мелькнули седая в лунном свете река, белая лестница, разлапистая старая яблоня…

— Останови! – крикнул князь вознице.

Карета встала. Князь не стал дожидаться, когда кучер откроет дверцу, сам толкнул её и выскочил вон. Вслед за ним, бряцая ружьём, потянулся и Сумасвод.

Река дрожала под рваным ведьминым небом, ветер гнал истерически лохматые злые облака. Князь спустился, поскальзываясь, по мокрым ступеням к самой воде. Сумасвод сошёл за ним, взволнованный, в ореоле предчувствий. Крикнула птица, плеснула рыба.

«Я скучаю по тебе так сильно, и тоска моя огромная, как слон или кит. Прежде я мечтал умереть или думал, что уже умер. Но теперь не хочу». Или ещё, другое – «Из нас двоих я всегда был разум, спокойствие, рацио, а ты в нашей паре был – купидо, одержимость, страсть. Только мы с тобою не были парой».

— Бывает, что-то кажется нам в нашей жизни ненужным, досадным и даже лишним, – произнёс князь медленно, по-немецки, глядя на Сумасвода в полуобороте, из-за плеча, – а потом оказывается, что это лишнее и было у нас – самое дорогое. Не понимаешь?

Сумасвод равнодушно покачал головой. Князь развернулся к нему на каблуках, скользя на мокром дереве настила, и спросил ещё:

— Ты думаешь, если я захочу от тебя сбежать – ты меня удержишь? Разве?

Сумасвод ухмыльнулся, зубастый и страшный в темноте, и красноречиво громыхнул ружьём. Князь вдруг ударил его, в переносицу, со всех сил, и попытался перехватить ружьё, но могучий гвардеец устоял на ногах и оружие удержал.