Книга Золото и сталь, страница 132 – Елена Ермолович

Спальня у князя была зелёно-красная, якобы китайская, с голыми киноварными стенами и низкой кроватью. Князь сбросил с плеч на пол мокрого «Моли-Дидье», дворецкий затеплил свечки в шандале.

— Ступай, я сам разденусь, – велел хозяин нетерпеливо, – и не забудь про грог для – Зумазбод.

Дворецкий вышел. Князь скинул на пол тяжелый от воды жилет, вышагнул из туфель. Под «Моли-Дидье» уже натекла лужа. Князь побросал сверху рубашку, чулки, панталоны – все равно пропадать… Остались нижние панталоны, тоже мокрые и прилипшие – но тут вернулся дворецкий, внёс полотенце, оставил на стуле, поклонился и ушёл – уже насовсем.

Князь отжал полотенцем мокрые свои волосы, длинные и белые. Коса его расплелась, бархатный бант плавал сейчас, наверное, по хладным волжским волнам. Когда-то, незапамятно давно, в Шлиссельбургской крепости, его волосы всего за полгода сделались из чёрных совершенно белыми, словно шкура северного волка. Да, а была у него когда-то и шуба, из семи, нет, из десяти белых северных волков – подхалимы дарили… Да не суть. Вот отчего побелели волосы – от горя? От страха? Наверное, всё-таки от страха – дыба, допросы, смертный приговор, и не абы что, а четвертование. Тут облысеешь, не то что поседеешь…

Князь расстался и с нижними панталонами – тоже метнул на мокрую кучу. Привычно оглядел себя в зеркале – как всегда, как вещь, себе не принадлежащую. Ну да… Всё ещё ничего себе. Растёрся жестким, как наждак, полотенцем – и полотенце запахло рекой, камышами, рыбами, печалями… Накинул на плечи халат, подошёл к приоткрытому окну. Ну да… На подоконнике ждало его яблоко, он знал, что последнее. «Крук»… Крюково, или Корюково, – это же здесь, совсем рядом.

Святой Антоний Падуанский, покровитель влюблённых, животных и всех отчаявшихся – поможешь? Отыщешь пропажу? Как он писал когда-то, в том первом, забрызганном слезами письме – «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста – ответь…»

Яблоко было мягкое, размокшее от дождя – князь сжал его, раздавил в ладони, вытер руку о пахнущее рекой полотенце и вышел из спальни вон.

— Отчего вы не спите, принцесса?

— Я никогда не сплю, когда вас нет дома. – Бинна отложила вязание и строго глянула на него – поверх очков.

— Вот он я, дома. Дома-дома, как говорят арестанты.

— Так ступайте и ложитесь. Зачем вы явились?

Князь присел у неё в ногах и осторожно провёл ладонью по одеялу – там, где проступали контуром её крошечные ступни.

— Бог велел любить и прощать, принцесса. Так даже в гимнах поётся, которые вы так любите сочинять.

— Вы, муж мой, сами не умеете – ни любить, ни прощать. Всё мстите мне за давнюю мою глупость – когда я сосватала вас к хозяйке. Мне стыдно было, что вы, такой прекрасный, и тратите себя со мною, мне хотелось для вас иного, лучшего будущего – вот я вас и толкнула. Я так любила вас тогда – что готова была отойти в сторону, лишь бы вы поднялись. И так всегда было. Только сами вы никого не любите – ни меня, ни других, ни даже себя – никого…

Из ледяных её серых глаз скатились две тёплые слезы – князь знал, что они тёплые, он успел стереть их прежде, чем слёзы упали – в перепутанные вязальные нити.

— Я хотел бы снова спать с вами, – сказал он глухо, – как прежде, принцесса. Если не позволите рядом – тогда в ногах, как пёс. Позвольте остаться с вами до утра.