Книга Золото и сталь, страница 133 – Елена Ермолович

— А как же эта, ваша… пасторша… – Бинна беспомощно улыбнулась. Улыбка была у неё как у прекрасного господина цу Пудлиц – меняла правильное строгое лицо, делая его милым и жалким. – Она придет под утро, а вас – нет.

— Развернётся на месте и вернется к пастору, – зло усмехнулся князь, – хватит, наигралась. – Он обнял её колени, уткнулся в них лбом, как когда-то, очень давно: – Мы старые, принцесса, и чёрт знает, зачем всё это – но вы всё-таки позволите мне остаться?

Он сошёл из седла наощупь – мокрый мартовский снег наглухо залепил прорези в его «бауте». Жеребец Арес, эдакий молодец, сам свернул от дороги на пристань – и ещё говорят, что у лошадей нет ума. Всё у них есть, и ум, и сердце, и даже душа… Даже у дурака Арески. Весенний липучий снег пахнул арбузной коркой – Бюрен ещё подивился такому запаху, перчаткой отряхивая длинный нос своей комедиантской конспираторской маски.

Чёрная карета уже стояла у пристани. Офицеры курили, паромщик нервно плевал на снег – значит, все ждали одного его.

— Коня поставь в тепло и не забудь про попону. – Бюрен отдал повод своего Ареса подбежавшему лейтенанту.

— Вашей милости не стоило бы путешествовать в одиночестве. Разбойники… – с подобострастием проговорил офицер, забирая коня.

— Глупости! – по-актерски раскатисто расхохотался Бюрен, он явно играл – себя самого, злодея, чёрного графа, хозяина чёрной кареты. Он картинно распахнул полы мехового плаща, демонстрируя два пистолета, дорогих, многозарядных, системы Лоренцони. – Мой гость с вами? – И, не дожидаясь ответа, провозгласил: – Почему мы ещё не в лодке, едем!

Это была недавняя игра, придуманная, конечно же, не им – сам он был слишком прост для таких затей. Оригинальная идея принадлежала господам Липману и Ушакову, господам банкиру и инквизитору. Эти двое сдружились, как ни странно, на ранних утренних рыбалках – оба сидели поутру на набережной, в простой одежде, инкогнито. Ловили рыб и вынашивали дьявольские изощрённые планы. А потом предлагали высокопревосходительному актёру – воплотить. Бюрен был их прима, идеальный исполнитель, и он же – властный ресурс, рука помощи, протянутая с небес.

Хозяйке не нравилось, что любимец её принялся использовать своё особенное положение, как приватирский патент. Но такова была её плата за услуги галантного наёмника – Бюрену давно уже стало позволено брать всё, что ему захочется. Ещё с Митавы… Безнаказанность давала ему почти что болезненное ощущение ложной легкости, полёта-падения, столь искусительно пьянящего – за миг до удара о землю.

Паром проплыл по чёрной воде, расталкивая сахарные весенние льдины, и ткнулся носом в причал. Солдаты подхватили «гостя», трясущегося, с мешком на голове, и споро, как брёвнышко, понесли.

Бюрен с офицером вышли следом – и встречающий, ушаковский канцелярист, с берега подал Бюрену руку, словно тот был дама. Бюрен руки не принял.

— Что я, баба тебе? – буркнула «баута».

— Прошу извинить, ваша милость, – проблеял канцелярист. Этот канцелярист не знал, что Бюрен – Бюрен, и офицер не знал, и кат не знал, но этот, кажется, догадывался – он учёный парнишка был, здешний тюремный кат. Знали один Ушаков и секретарь его, Хрущов, для остальных Бюрен был инкогнито, «милость», «патрон» и «наш высокий друг».