Онлайн книга «Золото и сталь»
|
И ночью, в её покоях, галантный наёмник впервые не погасил свечей и отыграл свою партию, ответил урок, отдал честь – именно ей, Анне, а не кому-то из греховных своих фантазий. И плавились свечи, и высокие стрельчатые зеркала отражали – их сплетённые тела, и новую его клетку, новый его футляр, кафтан цвета свежей крови, брошенный на спинку венецианского кресла. Бледная химера, золотая, с синими раскосыми стрелками, навеки, наверное, оттиснутая на обратной стороне его век – трепетала крылами перед ним, мерещилась, стоило на миг прикрыть глаза. Но сегодня она ему даже мешала, прежняя его муза. Видит бог, он старался, он был хорош. Вермфлаше, почти влюблённый в хозяйку, опутанный, как цепями, магическими тенетами власти… 1758. Вся в отца — Ушёл за курой и не вернулся, – сочувственно проговорил цербер Булгаков. Он был петербуржец, и слово «кура» произносил по-петербуржски, на зависть аборигенам. Повар Жан Молье, последний из бироновских французов (еще один повар-француз удрал три года тому назад), лежал, раскинув руки, на сырой ярославльской земле, словно обнимая её в последнем порыве. До заветного птичника он не дошёл шага четыре… На спине бедняги цвела раскрытая роза выходного отверстия – роковой гвардейской пули, и мухи вились, и в распахнутом птичнике квохтали и метались заполошные куры. Убийца, караульный гвардеец из тех, что с крыльца, уже лишённый ружья, глядел на дело рук своих в полном сокрушении. А вот предмет раздора, юная прелестница-ключница, кажется, даже гордилась, что послужила причиной – такому… — Как же вышло-то так, Маланья? – в растерянности вопрошал её Булгаков, предчувствуя многие беды на свою лёгкую кудрявую голову. — Да как… – приосанилась хорошенькая Маланья, из-под ресниц бросая стрелами взоры – на румяного пригожего Булгакова, и на князя с Ливеном, глядящих с крыльца, – Жанчик меня объял, а тут этот, прыщ ревнивый… — Будет вам, Булгаков, теперь из Петербурга пистон, – предрек с крыльца добродушный флегматический Ливен, – готовьте зад для ведёрной клизмы. Хрупкий романтичный Булгаков аж передёрнулся от этих слов, крикнул оставшимся гвардейцам: — Тело на лёд несите, а этого Отеллу – заприте в сарай. – Он повернулся к роковой Маланье и сказал укоризненно: – Совестно тебе должно быть. Считай, Маланья, из-за тебя двое сегодня погибли. Маланья взбила передничек, чиркнула лукавым взглядом в сторону хозяина-князя – мол, оцени! – и произнесла жеманно: — Наверное, я того стою, а, поручик? И Булгаков впервые уставился на неё с интересом – а если да? А вдруг и правда? За такую – и убить не жаль? Задумался… Князь же после её слов сердито переломил перо, которое только что вертел в руках – он последний подписывал протокол осмотра тела. — Как же вы будете дальше, моя мрачная светлость? – сочувственно спросил князя Ливен. – Это ведь был ваш последний француз. — Голодная смерть, – отвечал князь убито. – Никто не поедет ко мне, ни из Парижа, ни из Вены – дурная слава. Что толку ехать, если будешь застрелен? — Возьмите русского. — Русские не идут, – поморщился князь. – Красоткин мой удрал, а новые не ищутся. — А вы не пробовали и русским – платить? – подсказал добрый Ливен. – Как вы платили месье Молье? Тогда и не разбегутся. Князь сморщился ещё больше, бросил коротко: |