Книга Золото и сталь, страница 86 – Елена Ермолович

— Рьен! – отшвырнул на землю сломанное перо и вернулся в дом.

— Разве я того не стою?

О, эта память, подступающая, как тошнота…

— Милый Эрик, вельможи выстраиваются в очередь, чтобы целовать твою руку – каждое утро, пока тебя чешет куафёр. Германский и цесарский послы пьют на коленях за твоё здоровье, наперегонки, на каждом пиру. Да только теряешь меру – теряешь стиль, Эрик.

— Не завидуй, граф.

— Ах, бедный мой крошка Тартюф! Это не зависть, просто я сам уже падал, вот и жалею тебя. Чем легче птичка, тем выше несет её ветер – и совсем невесомая, бездарная, никчёмная птичка вот так взлетает очень высоко, а потом унизительно и больно бьётся о жестокую землю.

— Никчёмная птичка? Неужели я совсем, вот ни капли, ничуточку не стою своей цены? Послов на коленях передо мною, вельмож, целующих мою руку?

Он смотрит с бессильной жалостью, с нежной горечью, так, наверное, и смотрела Кассандра на своих троянцев. И длинные серьги его взлетают вслед за поворотом головы:

— Не-а…

Князь зябко передёрнул плечами и, ударяя тростью по гулким половицам, прошёл по коридору – в комнату жены. После уличной пыли и полыни дом пах густой, почти осязаемой смесью сладких духов, старыми тканями, давно обжитым хищничьим логовом.

Княгиня разбирала прибывшие из столицы покупки – на кровати и на креслах были брошены испанские кружева, мотки мулине и тёмные ткани, конечно же, с розами. В ногах материнской кровати полулежали целых два принца, схожие, как близнецы, из-за выражения тоскливой скуки на нежных злых личиках.

— Тело убрали? – спросила княгиня без выражения.

— На лёд, к вашим рыбам и хамонам, – ответил князь и кивнул на принцев: – Они что у вас, боятся покойников?

— Петер и Карл помогали мне разложить кружева.

— Самое то занятие для юнгер-дюков, – ядовито усмехнулся князь. Принцы переглянулись, одновременно поднялись с кровати, синхронно поклонились и быстро вышли вон.

— Вы злой человек, – без осуждения, равнодушно проговорила княгиня.

— Вовсе нет. Но да, я хотел, чтобы они убрались. – Князь присел на край кровати, развернул моток испанских кружев, нежных, глубоко-лиловых. – Вместе с тряпками ведь было и письмо?

— Было, но вряд ли оно вас обрадует. Наша дочь – холодная, неблагодарная дрянь.

— Давайте письмо, – князь улыбнулся, нежданно весело, – позвольте мне самому оценить.

Тонкий листок, сложенный так часто, что как будто смятый, запах чужих, но знакомых духов – тончайшие яванские пачули, аромат двуличия и коварства…

«Милый мой, бесконечно почитаемый папи! Вам ли не знать, сколь зыбко и непрочно нынешнее моё положение и как легко утрачиваются кредиты, подобные моему. Порой одного небрежного жеста достаточно… И вам ли не знать, что даже морская шхуна теряет в лёгкости передвижения, когда дно её чересчур обрастает раковинами. Когда-то вы сами имели неосторожность окружить себя плеядой родственников, алчущих газартов от вашего высокого случая. Не вы ли сравнивали потом себя с Ноем, в ковчеге которого спасаются разные твари? И не они ли, эти приросшие раковины, и утянули на дно вашу великолепную шхуну? Не вы ли учили нас, своих детей, что главная польза опыта в том и состоит, чтобы не повторять ошибок? И ваша почтительная дочь не повторит ошибок – пусть не повторит и десятой доли вашего успеха. Моя лодочка слишком легка и непрочна, простите, что мне не по силам ваше спасение – тут не пойти бы ко дну мне самой.