Книга Золото и сталь, страница 93 – Елена Ермолович

— Я понимаю, что столь открытые зависть и ненависть – отнюдь не признак ума, – почти сам себе признался Бюрен, – но ничего не могу с собою поделать.

— Вы, папа, очень искренний и честный человек, – тепло вымолвил Липман, – и многие ценят в вас именно это.

— Кто? Здесь, при дворе, искренность – порок, неизлечимая болезнь, как сап у лошади – проще пристрелить, – с горечью возразил ему Бюрен.

— Кто ценит вас? Её императорское величество. Ей нравится иметь возле себя человека, который – вольно или невольно – всегда говорит ей правду, и притом столь красив.

— Глупый красавец из записки де Лириа…

— И еще один коронованный господин любит вас и ценит, – очень тихо продолжил Липман, – герр Август любит в вас именно вашу честность. В его среде обитания порядочность – одна из ценнейших валют, и одна из самых редких.

Бюрен молчал, потрясённо глядя на Липмана. А тот, потупив глаза и сложив на животе пухлые руки, всё рассказывал, скромный проводник из мира живых – в преступное зазеркалье:

— Я знаю, что русский Каин в этом году коронован, а наш с вами Август – в их иерархии он что-то вроде принца. Или же герцога. Он тоже взлетел, и он многим обязан вашей милости. Это ценный союзник, равный вам, если не выше, и он протянет вам руку – как только появится в том нужда.

— Ты видишь его? – спросил Бюрен.

— И вы видите его, папа, – отчётливо проговорил его ростовщик, – видите почти каждый день. Да только – не узнаёте.

Эту должность обер-гофмаршала в обход табели о рангах выдумали нарочно для Рене – ведь никаких обер-гофмаршалов не было в заводе ни у Петров, ни у Екатерины. И Рене игрался… Он с головой погрузился в устройство прихотливых дворцовых празднеств – катальные горки, балы в зимнем саду, оперные концерты и комедия дель арте. У Рене легко выходило повелевать и распоряжаться – все слушались его, повиновались приказам, раздаваемым с задорной иронией, – так собака с лёгкостью сгоняет в стадо коров, чуть покусывая их за ноги.

Та его пьеса называлась – «Обманутый Пульчинелла». Играли спектакль карлики и уроды, в масках комедии дель арте – и Рене собирал для спектакля монстров, кажется, что со всего света. Карликов и карлиц доставляли ему из Молдавии, из Польши и даже от османлисов – специальными дипломатическими поездами, столь много отыскалось у Рене друзей-дипломатов, готовых оказать любезность. То ли русскому двору, то ли лично Рене – ведь среди поставщиков преобладали отчего-то дамы.

Хозяйка пожелала взглянуть на новую черную карлицу, выписанную, вернее выменянную, Лёвенвольдом у французского маршала нарочно для этого спектакля. И Бюрен, пристёгнутый невидимой булавкой к юбке своей владелицы, тоже поплёлся с нею за кулисы придворного театра. Впрочем, не он один. За хозяйкой всегда таскалась свита – несколько русских старух, кобрами глядевших и шипевших из монашеских капюшонов, и та знаменитая Юшкова, что передавала «конвертик», и пять дур-сестер «Бироновых», и обер-гофмейстерина Лопухина.

Нати Лопухина – когда-то именно о ней писал Маслов. Нати была та самая давняя и прочная любовь Рене, которую столь старательно выцарапывал он из охотской ссылки. Хозяйка, ревновавшая Бюрена, совсем не мешала Нати и Рене обожать друг друга. Её даже забавлял любовный многоугольник – ведь Нати была замужем, и законный муж её, камергер Лопухин, кукольный дерзкий красавец, мгновенно очаровал одну из дур-сестриц Бироновых, Дотхен, и уже почти жил в её доме. Как в детской считалочке – «Руди любит Нати, Нати любит Пети, Пети любит Дотти, Дотти любит Гасси» – и так по кругу без конца.