Книга Золото и сталь, страница 95 – Елена Ермолович

— Человек, шубу! – Бюрен щёлкнул в воздухе пальцами, подзывая лакея, и через минуту уже бежал вниз – в кое-как накинутой шубе, по снегу – в парадных туфлях. Плохо делать – прежде, чем думаешь…

Стук каблуков по лестнице, и морозный воздух, обжигающий как огонь. Удивлённые глаза красавицы Нати…

— Омерзительно, правда? – Рене тоже повернулся к нему и широким жестом обвёл – пресловутую платформу, арки, гирлянды, силуэты будущих фейерверков. – Бедные у нас торжества… Но через час, к началу праздника, станет получше. Ну и солнце зайдёт – а в темноте что угодно лучше смотрится, правда, граф?

— Я пока ещё не граф, – поправил Бюрен.

Нати беззвучно хихикнула – тонкая фея, с орлиным профилем и яркими глазами. Первая красавица двора…

Рабочие на пробу раскрутили платформу, и теперь она медленно поворачивалась, скрипя.

— Звука не должно быть! – крикнул Рене по-французски, злым командным голосом – Бюрен и не знал, что Рене так умеет.

— Так мы смажем, ваше сиятельство! – пообещал от платформы их главный, молоденький инженер по фамилии, кажется, Гросс. Этот Гросс, по всему было видно, изо всех сил трепетал перед своим золочёным начальством.

— Да ты диктатор, Рене! – восхитился Бюрен.

Нати смотрела на обер-камергера вопросительно, невозможно хорошенькая и гордая в этой своей дивной польской шапочке. Ничего не говорила, конечно – статус не позволял. Но он явно её фраппировал… Нелепый большой мужчина, без шляпы, на снегу – и притом в парадных туфлях. Вот зачем он бежал к ним? Помешать? Но чему?

— Я оставлю вас, – Нати зябко передёрнула плечами и шепнула, привстав на цыпочки, на мгновение вся потянувшись – к Рене: – Прощайте, фреттхен.

Стук женских каблучков по замерзшему дереву – барабанная дробь перед расстрелом. Кажется, похожее было уже с ним…

— Тебе не холодно в туфлях? – спросил Рене.

Бюрен только пожал плечами.

Лакеи уже принялись раскатывать по трибуне ковровые дорожки – до праздника оставалось меньше часа. Значит, вот-вот прибегут и за ним, Бюреном – он ведь должен сопровождать хозяйку, стоять за креслом на празднике, глядеть, как демон, из-за её плеча.

— Почему она назвала тебя – фреттхен? – спросил Бюрен. – От тебя же ничем не пахнет.

Рене рассмеялся – в призрачных сумерках, в чёрном облаке соболей, невозвратный, потерянный ангел:

— Это не тот фреттхен, это женская блохоловка, меховой хорёчек, подвеска, которую женщины носят на груди. Так зовут меня – некоторые. И ты тоже можешь так меня звать – если тебе понравилось. А что ты хотел?

Бюрен не знал, чего он хотел. Быть может, просто поговорить с Рене – в последние недели Бюрен почти не виделся с ним, да и самому Рене не осталось до Бюрена, кажется, уже совсем никакого дела.

— Ты напрасно сказал, что всё это омерзительно, – ответил Бюрен, просто для того, чтобы что-то ответить, – ты определённо на своем месте, фреттхен. Праздники ты устраиваешь просто замечательно.

— Жаль только, что сам не помню ни одного, – вздохнул Рене, – и этот – не буду помнить.

— Почему же?

— Потому! – Рене сделал в воздухе жест, то ли подзывающий, то ли отталкивающий. И тут же позади него возник тот господин в густо-чёрном, словно он и прежде был, и всего лишь проявился в морозном воздухе, как кровь на рубашке. Чёрный человек раскрыл свою табакерку, Рене взял, будто и не глядя, щепоть табака.