Книга Золото и сталь, страница 94 – Елена Ермолович

Рене вынес карлицу к царице – на руках, нежно придерживая под попу:

— Смотрите, ваше величество – она еще и горбата! Правда, крошка почти не ходит – слишком маленькие ноги, – Рене щебетал по-немецки, ведь он не знал по-русски. Но хозяйка его понимала.

Принесли кресло, хозяйка уселась и взяла карлицу на руки – как ребёнка. Малышка была, похоже, еще и дура – пускала слюни и крутила кулачками младенческие «шарики-фонарики». Бабы окружили в восторге такое сокровище, а Бюрен брезгливо отступил – и карлики, и умалишённые были ему противны.

Придворный театр помещался в длинном бальном зале, и здесь, за сценой, на стенах пестрели давние росписи, оставшиеся от прежних хозяев – бледные, в стёртых цветах, Актеон, Диана… Шесть охотников, в белом, с одинаковыми злыми лицами – с кого были они писаны, ведь то был явно портрет?

— Вам тоже приглянулись императорские адъютанты? – К шести фигурам на стене приблизился седьмой, словно вписывая и себя в группу. Бюрен узнал его – высокого белокурого господина, уже виденного им однажды на крыльце дома Рене. Ведь невозможно забыть – столь сложный, богато-чёрный цвет наряда, словно взятый с картины Ватто.

— Не думаю, что это адъютанты, – возразил Бюрен. – Ганнибал чёрный, Монц был блондин – а эти шестеро все одинаковые. Тёмные волосы, бледные глаза… Нет, это не они.

Собеседник его лишь пожал плечами. Он был явно какой-то слуга Рене или его секретарь – но держал себя не как слуга. Пожилой белокурый красавец, с породистым злым лицом и стеклянным, гипнотическим, страшным взглядом – почти как у помешанного.

— Не желаете угоститься? – Чёрный господин раскрыл перед Бюреном драгоценную, тончайшей работы табакерку. – Китайский сорт, довольно редкий.

Табак был седой, словно пропитанный морской солью, и даже мерцал, как кристаллы.

— Не смей ему предлагать! – Рене выступил на мгновение из восторженной бабьей своры, и сделал короткий, отрицающий, ненавидящий жест, и беззвучно повторил по-французски: – Не смей!

Табакерка тотчас захлопнулась и пропала в чёрном рукаве – будто и не была.

— Ревность, – пояснил для Бюрена чёрный господин с глумливым смирением и тут же гибко раскланялся. – Простите, ваше сиятельство, я вынужден вас оставить.

— Я ещё не сиятельство, – поправил Бюрен, ведь графский титул только брезжил на его горизонте. Но тот уже не слушал, не слышал – растворился, за кулисами, за шпалерами.

Бюрен увидел краем глаза, что Рене всё ещё следит за ним поверх склонённых женских голов, раскосыми злыми глазами – то ли и вправду ревнует, то ли боится чего-то.

Вечером должен был состояться праздник, в честь именин царицыной малышки-племянницы. Как и положено – фейерверки, ледяные слоны, представление на вращающейся платформе. Бюрен глядел сквозь замёрзшее окно, как укрепляют внизу эту тёмную платформу, похожую на приспособление для колесования. Вряд ли маленькая племянница стоила столь титанических усилий. Что же ты так празднуешь, Рене – экстатически, изо всех сил? Тратя такие деньги – казённые, жидовские, быть может, даже свои? Разбрасывая искры бенгальских огней, возводя высочайшие топиарные фигуры, отыскивая карликов по целому свету? Неужели воссоединение со своей обожаемой Нати?

Бюрен подышал на стекло, и в протаявшей лунке увидел их внизу, на трибуне для гостей – золотого Рене в соболиной шубе и рядом с ним – изящную Нати в тёмных мехах, в польской шапочке из чёрного горностая. Позади них растерянно переминался с ноги на ногу младший церемониймейстер, с длинным футляром под мышкой. Нати привставала на мысочки, обращаясь к Рене, и пышное платье её трепетало над ступенями, как перевернутая роза. Отсюда, сверху, в раме морозных цветов, эти двое казались так волшебно хороши, да и вблизи они, наверное, были ещё лучше – совершенная пара, идеальные любовники. Грешные ангелы, столь явно устремлённые друг к другу…