Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 66 – Надежда Бугаёва

— Ох, непохоже на хмель, ох, непохоже… – проквакал в ответ доктор.

— Мсьё доктор, скажите, что мне принести из кухни? —обратилась к нему Ляля. Она стояла в дверях с разворошёнными глазами.

— Пойди вскипяти воды, chéri, принеси таз и возвращайся, – отечески велел ей доктор Конфежу, извлекая из саквояжа трубку для прослушивания и клизму. Он, должно быть, посчитал её их кухонной девушкой. Из саквояжа у него пахло камфорой.

— Возьмите лампу, – проронил Никитин, указав подбородком на комод.

Лампу с комода я поджигаю взглядом и спускаюсь по лестнице, наугад выходя в кухню. Не глупо ли, что, когда они понесли его наверх, я запнулась, униженно размышляя, не буду ли лишней? Только отторгнув гордость и свои лишние мысли, будто сорвав корочку с воспалённой ранки и позволив гною гордыни и суемудрия вытечь, я поднялась за ними следом.

Доктор ещё не старик, но в душе уже старичок. Он весь насквозь соткан из мягких седых волосков на розовой старческой коже. Он считает меня сенной девушкой, которой Никитин платит за работу. Я отдаюсь в услужение так покорно, сколько могу из себя выдавить. Сегодня всё ничто, кроме него.

Уголья в чугунной печурке ещё красные. За всю жизнь я ни разу не раздувала огонь: раньше, у нас дома, это делала работница; потом на общей кухне в Петербурге приходящая тётка всегда успевала разогреть печь; здесь, в Париже, тоже была своя подёнщица. Лучше бы мне и вправду поджигать взглядом! Так моим неуклюжим пальцам не пришлось бы позориться перед печуркой Madame Генриетт.

Суемудрие снова впивается мне в сердце острыми коготками: я ощущаю себя туповатой и стыжусь себя, тыкаясь носом из угла в угол чужой кухни, ища дрова и ведро, дуя на огонь, ставя кассероль Madame Генриетт на печь. Я даже останавливаюсь и приказываю себе: эй, прекрати думать о себе, просто делай своё дело, забудь о таких мыслях. Позволь себе быть туповатой – но при этом, сделай милость, будь полезной!

После этого я уже смиренно, без жала гордыни, кипячу воду. Я отливаю кипятку в кружку, заприметив мёд: доктор Конфежу сможет дать сладкой воды ему, когда тот проснётся и попросит пить. Но сперва я должна отнести кассероль.

Доктор как раз откладывает трубку:

… повлёк разлитие жёлчи, а это нехорошо при худосочии больного. Что ж, попробуем очистить, тонизировать, возбудить кишечные соки, вызвать потоотделение… а, вот и ты, chérie, comme c'est bon.^[68]

Я прячу взгляд от кровати, от подушки, но глаз мой лукавее меня. Если доктор – артиллерист, то у его штыка выпуклые бока и на конце спринцовка, а врага сей снаряд поражает сугубо post tergum^[69]. Я не хочу унизить его своим присутствием.

— Я буду за дверью, Мсьё, à votre service^[70].

Я стою, стою неизвестно как долго. Слышно тарахтенье Никитина, лепет врача и, по-видимому, свидетельство применения артиллерийских снарядов. Я как будто одновременно сплю и скачу на рысистом коне. Наконец дряблый голос доктора зовёт:

— Fille, entrez…^[71].

Не с этим ли чувством Мария на третий день заходила в пещеру? Я не смотрю, но вижу, что он лежит на боку спиной к двери. Я вижу его тёмные волосы на подушке и белые плечи. Мне суют накрытый тряпицей таз с указанием вылить, а обратно принести горячей воды для питья и красного вина: