Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 69 – Надежда Бугаёва

Лгать, считала она, опасно. Лгать – всё равно что подкапывать почву под тем местом, куда собираешься ступить, и тогда обрушение неизбежно. Если уж лгать – то, по крайней мере, просто находить удобное объяснение фактам, но не выдумывать новые. Не посчитают ли жандармы, что Развалов скрывался в притоне на окраине, будучи виновным в смерти Кончиковского? Это возможно. Знают ли они, что Кончиковский боялся русских агентов? И это возможно. А если не знают и сочтут Развалова именно тем, кто убил и сбежал?..

Что же произошло на самом деле?.. Между вечером трагедии и вечером обнаружения пролегла пропасть целой ночи и целого дня. Только сам Развалов мог рассказать им, что с ним приключилось.

— M-lle Софи, мне нужно переговорить с Мсьё Никитиным.

У Софи очень нежная кожа: её шея, лицо и ручки такие гладкие, как будто сделаны из марципана. Она вся как сладкая фигурка селяночки с сахарной шейкой и короткими пальчиками круглых рук. Она посматривает на Лялю и, по-видимому, побаивается её.

На словах о Никитине Софи приседает и выбегает искать его.

Ляля закостенела за ночь сидения на полу, у неё болят спина и шея, во рту пересохло. Теперь она уже не решается так свободно касаться рук и головы Развалова, как делала это вечером: фамильярность ночи и её приключений рассеялась с рассветом. Она осознаёт, что стоит в его спальне, надевает шляпку и опускает вуалетку на глаза. Потом быстро крестит Развалова и углы комнаты и выходит.

У дверей к ней подходит Никитин. Ляля брезгует им и радуется, что между ними лежит сеть вуалетки. Он целует ей ручку с омерзительной нежностью. Перчатки, она забыла натянуть перчатки… Вдвоём они идут в кабинет.

— Моя дорогая сударыня, во-первых, я сердечно благодарю вас от своего лица и со стороны той несчастнейшей из развалин, которую без ваших благородных усилий мы никоим образом не сумели бы обнаружить и в конце концов затащить в спальню. Я натурально ошарашен и не имею ума предположить, где вы откопали сей образец бренных останков, но счастлив, что образец-таки откопан, доставлен, осмотрен доктором и оставлен отлёживаться. Во-вторых же, M-lle Lala, я обязан спросить вас о подробностях, ибо сам могу быть о них спрошен должностными лицами, а покамест пребываю в суровом неведении. Ну-с, рассказывайте!

— Г-н Никитин, Михал Михалыч, уверяю вас, что всему виной цепь невероятных совпадений и случайностей, найти рациональное объяснение коим я и сама пока не в силах. Вчера я была взволнована вашим сообщением и не смогла удержаться, чтобы не съездить к Versaillais и не обойти его кругом, так как большее, увы, вне чьих-либо возможностей: ресторан закрыт и охраняется. Я не могла не заметить, что к ресторану имеется подъезд не только с парадной части, но и с заднего хода, где, как я понимаю, и был причинён удар… гхм… пострадавшему…

— Да-да, я тоже это видел, – восклицает Никитин и машет руками, – если Илья и уехал раньше всех остальных, то, должно быть, от той задней дверцы.

— Не думаете же вы, что он… что ему угрожали те, кто, не колеблясь, довёл угрозы до предела с… с пострадавшим? – Ляля Гавриловна сама ни разу не произносит фамилии Кончиковского и слова убит, и так же поступает Никитин.

— Чтоб я хорошенько знал! – Никитин ерошит волосы лапой. – Чёрт возьми, дайте мне кто-нибудь уксуса, и я сам оботру этого малохольного стервеца, чтобы он рассказал нам из первых уст о своих ночных приключениях! Окачу его из бочки, он сразу и придёт в себя!