Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 80 – Надежда Бугаёва

Фу, Никитин, благодарю покорно: теперь меня снова мутит. Страху господнего, поверь мне, натерпелась моя мама, когда по воскресеньям ты ходил к нам обедать.

Не ори, Никитин, Бога ради. Я не знаю, где был ночью… да-да, я понял, что прошла не ночь, а 2 ночи, я пока в своём уме. Никитин, я просто так выгляжу, на самом деле я умею считать. Угомонись же, или я действительно сейчас издохну у тебя на глазах, как ты и боялся, только чтоб ты замолчал.

С чего начать: этот сукин сын Кончиковский, который давеча притащился вместе с другими в новую Школу, попал, по всей видимости, вместе с Бальмонтом к агентам охранки под колпак. А заодно, видимо, и я, потому что по дурости не отворотил морды и согласился прочитать курсистам никому не нужную ахинею…

— Илья! – опять кричит мой бедный Никитин дурным голосом. – Илья, так ведь Кончиковского прирезали давеча под самым Versaillais! Вчера и жандармерия с утра к нам наведывалась, и про тебя спрашивали, и в Школу, сказывают, приходили – кто-де, мол, последним видел господ литераторов, кто-де ругался с Кончиковским…

Никитин, чтоб тебя, а лучше меня… так ведь это я, я ругался в Versaillais с Кончиковским! Sacre dieu, какая несуразица, дай вспомнить… В общем, курсистка подслушала после лекции… третьего дня, получается… что то ли за Бальмонтом, то ли за Кончиковским вот-вот приедут науськанные царские агенты особого отдела и заодно прихватят и меня – коллективно, так сказать. И меня, представь себе, увезли из Школы от греха подальше, как кисейную девушку в метель… Как-как, Никитин, это я после скажу, это неважно. А что важно – что тайная полиция правда приезжала!

Бальмонт сказывал, вроде заявились какие-то: якобы от Министерства путей сообщения, ведут надзор за подданными Российской империи, прибывающими на поездах, паспорта-де проверяют у всех. А ничего, что мы уже месяц как прибыли? Ковалевский сам приказал не препятствовать – дабы не возбудить беспорядку. Очень похоже на Ковалевского: главное – порядок, солидность и никакой революции. Вроде осмотрели столы и подозрительные карманы на предмет запрещённых брошюр, записали фамилии и были таковы. О, Никитин, брось: меня-то за что брать?… они припишут себе чести перед начальником, что были молодцы, и получат по полтинничку, вот и всё… Это русские затурканные ребята с плешью на темечке, они и думают-то только о пенсии…

Потом меня поят, кормят супом и обтирают тряпицей, как запылённые часы на камине. Это я думаю гладко, а выгляжу, должно быть, с грехом пополам, потому что Никитин смотрит на меня, как будто взаправду выловил меня из Сены. Я мелко мщу ему, глядя на него так же – или, по крайней мере, делая для того всё от меня зависящее. Да вылови меня откуда угодно, я-то всё равно выгляжу в десять раз лучше твоего… Впрочем, сегодня, пожалуй, единственное исключение.

Я предпочитаю не думать, что для справления простейших земных нужд не могу сам встать… Я закрываю глаза и не вижу ни Миши, ни Софи с нежными ручками… Ты всего лишь человече, говорю я себе. Меня мутит от супа, мутит от окна, которое раззанавесил стервюжник Никитин. Время течёт вокруг меня, а я – Васильев остров…

… К тебе приходила твоя Дульцинея, врывается ко мне голос Никитина.