Онлайн книга «Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне»
|
Ночь летела вскачь, мы по старой привычке пафосничали и не закусывали – и донезакусывались до того, что, когда подъехал Кончиковский, я сразу подошёл к нему и назвал в лицо крысой, сбежавшей от крысоловов. И он ответил мне с бегающими глазками: а чем вы, сударь, недовольны, раз сами успели ретироваться до хлопка мышеловки? А потом добавил: нам, крысам, пристало блюсти чистоту в норках, вот вы, Развалов, не боитесь за свою норку? Дескать, крысоловы найдут способ протиснуться и всё там прикарманить, пока мы тут с вами путаемся хвостами. Премерзкий тип, Никитин, слава Богу, нашлась совестливая душа и стёрла этот плевок судьбы с лица Монмартра. Впрочем, не знаю, на что он намекал – может, в его норке и хватало дерьмеца, но в нашей с тобой… Что можно накопать у нас? Абсурд. Потом Кончиковский заметил кого-то, замешкался да и шмыгнул через дверцу, ведущую в подсобный ход и во двор. Я же бахнул ещё стаканчик абсента, и – вот он-то был лишним, Никитин, просто чаша с цикутой какая-то!.. Только я отнял стакан ото рта, – меня прошибло потом и зубы застучали. Я всего-то и успел, как вслед за крысой Кончиковским выбежать на воздух. Было темно, ни лошадей, ни людей. И не свистнешь извозчику – так у меня всё ходило. Тут ржанула лошадь – экипаж, я залез, мы тронулись… И тут всё, Миша, – финита. Могила. А потом ты, мой иисусик косолапый, выкопал меня на третий день, да и айда оживлять налево и направо! Если ты надеешься, душа моя, что тебе это зачтётся как чудо и что тебя за это впоследствии причислят к лику святых, то можешь надеяться дальше… … Никитин, кто у нас спал на коврике, ты говоришь? — Ляля, гимназистка с миллионами, у Мережковских… помнишь её? Да… Она меня выманила запиской… — Кто куда тебя выманил, Илья? Дай я тебе голову пощупаю… Дать тебе холодненького? … Хочешь чего-нибудь, Илья? Есть, может быть? Теперь уже вечер. Тебя больше не мутит? Доктор сказал, что ты у нас малокровный и тебе надо пить красное вино и жирное молоко. А табак тебе нельзя – у тебя от него излишне ускоряется пищеварение и всё выходит наружу… Никитин теперь совсем ручной: он кротко смотрит на меня, ещё немного – и он поправит мне подушку. Жуткое зрелище. Он даже вздыхает почти что по-человечески и отдаёт мне несколько писем: почитай пока, Илья, развлекись немного, что тебе люди пишут. Я всерьёз боюсь, что он вызовется посидеть со мной. С таким модусом, какой он нынче обрёл, он спрячет меня в складках своего живота и будет вылизывать, пока я полностью не поправлюсь. Но, к счастью, он выходит, причём – молча. Вот записка от Аглаши: она пишет, что чуть не умерла от тоски, но как-то выжила. Нынче вечером она отказывается танцевать, так как пребывает в беспокойстве по причине моей немощи. Брехливая псица. Беспокойство у ней вызывает только выскочивший на заду прыщик. Подозревай она меня в немощи, уже сейчас перескочила бы на колени к Шлестунову: он давно её подманивает то так, то эдак. Не представляю, как родная мать выдерживала общество Аглаши целых 9 месяцев подряд… Боже, но как живо в памяти, какой Аглаша была ещё, казалось, вчера… Когда мы успели так всё изгадить? Господи, родить любовь, столько месяцев выхаживать, выкармливать её, подымать, когда у неё подкашивались ножки… а в конце концов самим же и перерезать ей горло, как ягнёнку. Немыслимо… |