Онлайн книга «Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне»
|
На надгробии не надо высекать нас, какими мы стали в старости, с щеками, довисшими до паха… Пусть нас запомнят, какими мы были в лучшие годы… Аглаша… Один раз, один последний раз… … Почему, Никитин сказал, девица спала на коврике?.. Дождалась чуда… Чудом будет, если я съем супу и он останется во мне. Письмо без подписи: со мной разделяют склонность к поэзии и величают по имени-отчеству. Надеюсь, это не от родителей Никитина. Как только у его отца, уважаемого учителя прогимназии, получился сей урсус лохматус[86] вместо сына, не могу представить… Разве что кикимора в детстве подменила. Только подумать: стало быть, где-то в берлоге уже 40 лет мается приличный потомственный словесник, заброшенный туда вместо моего бирючины. Это Аннабель-Ли в переводе незнакомого мне поэта. Сколько раз я читал её перед залом, и каждый раз умирал и рождался заново в конце. Не смешно ли, что я пою Аннабель, а таскаюсь с Аглашами? Да потому, что вторые на то и слеплены, чтобы с ними таскались такие, как я. Каждой вещи своё применение, отсюда и божественный порядок. Потому-то Аннабель и умирает вовремя: чтобы не дать себя истаскать. А ну, поживи-ка он с ней лет 12 да поскреби ею по сусекам, станут ли серафимы завидовать… Куда там: они издадут вздох облегчения – отмучилась, кляча. И всё: никаких демонов в недрах земли, никакого ветерка из-под туч. Врач подпишет: воспаление грыжи. Надорвалась, подымаючи кадку солёных огурцов. О, я себе это представляю: Оттого и случилось (как ведомо всем В королевстве приморской земли), — В кадке пуд малосольных огурчиков был И убил мою Аннабель-Ли. А любовничек подумает-подумает, да и не станет лезть в саркофаг ночным делом: почки, знаете ли, застудишь… да и что он там не видел? Она и до саркофага примерно так же выглядела, ну, может, и знавала деньки посвежее, но в целом осталась при своём, моя Аннабель для мирских утех… Да я больше скажу: он и будет её саркофагом. Её любовничек с огурцами. Единственная разница между нами: что в его саркофаге укокошен ангел среди женщин, а в моём – пара потёртых жизнью цирцей… Ну, и кто из нас больший преступник? Он, бравший грязными руками и метший, метший ею нещадно по сусекам своей мерзопакостной жизни, или я, бравший грязным лишь грязное, прикладывавший к лядащему лишь лядащее, а чистому лишь молившийся? Я, наверное… Ведь мои матрески[87] прежде тоже были ангелами, и ангельское завалялось в них где-то под трёхметровым слоем цирцейства, как мумия в древнеегипетском саркофаге… Не мои ли сусеки оставили на них толстые жирные наслоения облапанности, сластолюбия, лживости?.. Вдруг это я не дал им подставить себя кристальному ветру из-под туч и улететь с серафимами куда подальше от нашего королевства алчбы, от моей блевотни и пошлого тасканья… … в неизбывной похабности… в дни стремительного выздоровления… преступлений прошлых дней… * * * Ты возьмёшь, и я возьму. И, смешно столкнувшись лбами, Мы отскочим, объясняя: Ах, как глупо вышло с нами!.. Но слова замрут. Ты уйдёшь, и я уйду. Но спина твоя и плечи Станут новыми и шепчут: Рождена я этой встречей, Мне лишь семь секунд… Ты рискнёшь, и я рискну. Там, где платят целовавшим, За день я целуем дважды. Ты ж средь гласных и согласных — Несогласный звук. Ты клянёшь, и я клянусь. По твоим бурлящим волнам Я идти стараюсь ровно, Но порой я только Пётр, А не Иисус. Ты молчишь, а я кричу. Ты скорее выпьешь яду, Чем позволишь быть мне рядом. Я ж твоею тенью стану, Но не отпущу! Ты любила, я люблю. Тёплый прах былого счастья Мне милее новой страсти. В мире нет сильнее власти, Чем любовь в гробу. |