Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 111 – Галина Калинкина

Редко бывают тихие вечера, когда в один час собираются в доме все вместе, когда электричество горит ровно, без перебоев, когда уютно шипит печка с плитой, и гудение закипающей воды в самоваре примиряют, убаюкивают, оберегают от холодных погод за окнами. Ещё до чаю Вита уселась за столом, покрытым отбелённой с синькой скатертью, склеивать альбомчики для подопечных. Вырезала заготовки из белой меловой, из веленевой, из папиросной бумаги, из серого картона. Липа собрала посуду в медно-рыжий таз и доставала голубые чашки чайного с майоликой сервиза. Прислушивалась, задержавшись у буфета, о чем в тяжелых сумерках говорят мужчины на террасе. Ничего не разобрала из заоконного бормотания, кроме одного имени: Тонечка.

Подборщик дома на Сретенском бульваре вёл очередного осматривающего в тридцать третью. Квартира Неренцевых давно пустовала и сохранилась в сносном состоянии. Давно бы заняли, да будто бы существовал негласный запрет, от кого неизвестно. Вроде и подбирали жильцов, и не самых пустячных. Сговаривались, а в последний момент уговор срывался. И какой раз так. Теперь вот за подборщиком шёл человек невысокого роста, из рядовых совслужащих, предъявивший мандат на осмотр. Оба пыхтели, поднимаясь этаж за этажом вверх. Лифты давно стояли обесточенными.

Едва подборщик достал ключи, как дверь тридцать третьей, запертой и опечатанной, распахнулась изнутри наружу. На пороге возник тучный мужчина, закрывающий своей фигурой почти весть дверной проём.

— Ввы?! Здрась… Ключи вот… – подборщик не выносил необъяснимого в жизни, а тут уж совсем непонятно будет.

— Привёл? Ступай, – произнес Тучный голосом гипнотизёра.

Подборщик открыл было рот поинтересоваться, как же с печатью и сургучом, но Тучный с нажимом повторил «ступай». Когда подборщик спустился на пролёт вниз, Невысокий зашел внутрь квартиры и дверь без стука захлопнулась.

— Почему тут?

— Теперь тут. В контору не ходи.

— Чё за квартирка?

— Офицерьё. К окнам не подходи!

— Шикарно жили. Пианины у них. Комнат в пять.

— В семь. Станешь приходить сюда раз в неделю. По средам.

— Иудин день.

— Брось… В контакт вошёл?

— Кажется…

— Не кажется. А так точно.

— Так точно, товарищ кап…

— Тише. Твой-то не просёк?

— Куда ему. Он собой занят. Всюду зеркала ищет.

— Ему можно. Талантлив, пёс.

— Да какой с него толк?

— Ты береги его. Он штучный. Так и назовём.

— Берегу.

— А старухи?!

— Ну эт так… Спесь сбить.

— Так ты…? Вот шельмец.

— А ему хуже стало? Он лоб заклеил и морду выше задрал. Брезгует. Больно чванлив.

— Начхать. Что говорит? Как настроен?

— Что… что отлучение надо снять.

— С кого?

— Со Льва Николаевича.

— Кто таков?

— Так Толстой. Писатель же.

— Тут перекрой страны, они мертвяков ворошить. Кто вокруг?

— Отребье. Пьянь. На всякий сброд народу до лампады.

— В донесении подробно всё опиши: кто, что, куда, о чём, почему. Они тебя как там кличут-то?

— Регент. По-ихнему что-то вроде правителя. Там ещё один любопытный тип есть.

— Кто?

— Поэт. Петроградский. Проездом тут и застрял возле нашего «штучного».

— Поэты – вредный элемент. Но не по профилю нам. Есть на него что?

— Пока ничего. Просто трётся. Бесит.

— А…личное. Пересрёшь. Иди первым. Я посижу тут, поработаю.

— А…оглядеться?

— Тут уже без тебя огляделись.

Тучный показал на окна без занавесок.