Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 207 – Галина Калинкина

— Вы, кажется, ставите мне в упрёк служение Господу?

— Простите. Нервы взвинчены почти двухмесячным ожиданием ареста.

— Вы только теперь узнали о смерти Лилии?

— Нет. Несколько лет как. В четырнадцатом году я собирался выйти в отставку по ведомству Министерства путей сообщения. Но тут война. Меня призвали в инженерные войска. Не успел и домой вернуться после службы в Маньчжурии, в Харбине. А не призвали бы, добровольцем ушёл. В пятнадцатом году с фронта списался с давним знакомым – капельмейстером. По моей просьбе он посетил владение Верховских. Но там проживали чужие люди.

— Так и есть. Сперва я не знал о побеге Лилии в Китай, поразился известием. Посетил её родителей. Всё подтвердилось. Старики удручены. Первое время навещал их. Но потом за делами и заботами приходил всё реже и реже. О кончине обоих узнал через чужие руки и сокрушался своим невниманием. Хотя, если признаться, мои визиты не доставляли им особой радости: во мне видели не удавшуюся партию для Лиленьки, что могла бы существенно повлиять на течение её жизни. Старики полагали, если бы состоялся наш брак, дочь не пошла бы на столь дерзкий и отчаянный шаг, ослушавшись их. То есть во мне видели вину.

— Вы не находите, сейчас история Лиленьки складывается из разрозненного в нечто целое? Но не бежала бы она, и мужа ослушавшись? Не уверен. От бывших соседей и нового хозяина усадьбы Верховских вышли сведения о переезде Лилии куда-то на Черкасские огороды. Мой товарищ упорно не бросал поисков. И однажды он раздобыл адрес дома, где проживала Лилия с ребенком. Но хозяйка того дома – одинокая старуха – почила, в дом её въехал дальний родственник из Мукачево. Родственник и соседи рассказали искавшему, что несколькими годами прежде старушке пришлось хоронить молодую жиличку. Но ни кладбища, где могила женщины, ни куда делся ребенок, никто назвать не мог. Как говорится, поиски зашли в тупик. У меня, само собой, мысль разыскать сына не пропала. При направлен командованием сперва в Читу, затем в Москву с секретными поручениями, мысль моя о поиске только укрепилась. От начальства я получил разрешение: в случае невозможности возвращения тем же путём в действующую армию, – выехать из России в любую страну. В Москву я ехал также за женой и сыном. Да, вот ещё дело у меня оставалось. Сослуживец Викентий Неренцев просил разыскать его дочь и вручить письмо.

— Что война? Скоро ли?

— Скоро.

— Каков исход?

— Гибель.

— Чья?

— Страны. Армии. Год, два, не более. Силы на исходе, выдыхается белая рать.

— Всё же сюда доходят известья о борьбе Дальнего Востока. И вот двумя неделями назад восстание в Кронштадте. Слыхали?

— Слышал. Жёстко подавлено. Последние силы средней России поднялись. По сведениям, чёрными мишенями шли по снегу, не прятались, отказались от белых саванов – особой отваги люди.

— От савана никому не отказаться.

— Прискорбно, но проиграем. Такое моё мнение.

— Как мы оказались там, где оказались?

— С молчаливого согласия большинства. Вышли немногие.

— Как известно, война закладывается силами разных людей задолго до её начала. Наверное, Вы должны задавать мне такой вопрос, а не я Вам. И всё же: что же дальше?

— Каждый пишет свою хронику. Что касается меня, пусть кружным путём, но доберусь в армию. Пусть в гибельное время, но вернусь. Пусть буду знать – последний день, а приму, что положено офицеру.