Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 210 – Галина Калинкина

— Да, она не совершила ни одного из перечисленных аффектных поступков. Но она и не телеграфировала мне о приезде, не оставила своего адреса. Она не обратилась, к Вам, человеку, любимому, кажется, до конца. Она уходит из той среды, где известно имя Верховских, отсекает всякую возможность помощи. Поселяется в нанятое жильё и в одиночестве растит сына.

— И, узнав, что смертельно больна, завещает старушке-хозяйке отпеть её в храме Илии Пророка в Алексеевой слободе.

— Где её могила?

— При храме, на кладбищенском погосте.

— А его могила?

— Виктора? Он захоронен неподалёку отсюда, на Пятницком кладбище. Напротив Виндавского вокзала, за Крестовскими водонапорными башнями, если знаете то место.

— Знаю. До отъезда необходимо посетить обоих.

— Вы считали себя другом Виктора?

— Скорее товарищем. Но слово товарищ сейчас приобрело кровавый окрас, хочется исключить его. Оба мы инженеры-путейцы. Из одного города. Примерно одних лет, он несколько старше и опытней. Ни он, ни я ко времени знакомства не обзавелись на месте семьями, как многие русские обзаводились новыми семействами, заполучив в жёны китаянок. Оба ждали вызова, оба грезили уехать из топкого, болотистого края. Мы жили тогда в Мукдене, что в пятистах с лишним километров от Харбина. Виктор тоже не попал в авангардный отряд по строительству дороги, мы оба прибыли значительно позже: первым Виктор, после отрядили меня. Дорогу построили всего-то за пять лет. Там мы и завели знакомство. На чужбине ясно осознаёшь, что ты есть русский. Вдруг ценишь русскую речь, старославянский язык, заунывные песни, оказывается, любишь щи, блины и кашу. Всё то, что совершенно не замечал, чему не придавал значения или от чего брезгливо отворачивался на родине. Чувство Родины я испытал впервые не в бою с германским солдатом, не в рукопашной с красногвардейцем из-под Луги, а гораздо раньше – на границе Российской империи. Добираясь три недели от Москвы до Дальнего Востока, я ощутил, какова та самая империя – необъятная и непостижимая. А поезда по нашей дороге от Порт-Артура до Москвы стали ходить за двенадцать дней. Виктор неплохо играл на гитаре, имел баритон, у него любили собираться вечерами путейцы. Даже Югович приходил – главный инженер стройки, когда наезжал в наши края. Виктор – полная противоположность сестре: тихий, покладистый, даже незаметный. Преображался лишь с гитарой в руках, артистизмом выдавая сродство с сестрой, как я понял много позже. Вот за некую ностальгическую ноту в голосе, за глаз с каверзой, за неожиданные переходы от ямщицкой степной кручины к цыганскому огневому пению Югович-то и любил его. По воскресеньям Виктор ходил к службе, я скучал за преферансом. Вместе мы охотились на бекасов, оба отлично стреляли. Охота сблизила нас. В окрестностях Мукдена нашлось немало возделываемых полей, сюда слетались птицы, похожие на наших куликов и куропаток. Мы любили подолгу бродить полями, от одной одинокой фанзы до другой. Считались ли мы завзятыми охотниками? Не сказал бы. Просто искали сходства с чем-то родным, заселяющим кровь и не дающим покою. Искали схожесть мукденских горизонтов с рязанскими и псковскими. Искали русских закатов у китайского солнца.

Как обычно, посреди беспечной и благополучной жизни ничто не предвещало несчастий. И, как обычно, они не заставили себя ждать: несчастья выписаны каждому по его проходному билету. Тем летом по служебной надобности я вытребован в харбинское управление. И наступившие события, принесшие смерть нескольким сотням людей, застали нас с Виктором в разных городах: меня в Харбине, его в Мукдене. Сперва восстала провинция Чжили. Китайские крестьяне не везде радовались пролёгшему полотну железной дороги. Где-то она несла им возможность перемещения и расширяла торговлю, а где-то дорога отняла посевные угодья и разорила мелких собственников. Поднялась беднота, что прежде, до строительства больниц, школ, жилищ возле путей, не знала даже приёмов изготовления обычного кирпича. Очень скоро с беднотой объединилась местная знать, имевшая выгодой искоренение чужеземного влияния на исконных территориях. Восставшие учредили «общество справедливости» со сжатым кулаком на знамени. Из-за большого кулака повстанцев-ихэтуаней стали называть «боксёрами». Восстание распространилось на несколько городов и уездов. Всюду шли нападения на белых кожей, на европейцев. Появились случаи разрушения христианских часовен, станций «железки», телеграфных узлов, дорожного полотна, лагерей стражников, охранявших дорогу. В Харбин успели прибыть несколько составов с дальних постов. Перевезли наиболее ценное, что сообразили погрузить. Из самого Харбина отправили состав с женщинами и детьми в Хабаровск. Мужчины из рабочих дороги, смотрители, стражники, офицеры, солдаты, нижние чины и казаки остались в городе. Сформировали добровольческие дружины, ведь регулярные войска в городе не расквартировывались. Месяц нас осаждали. Месяц мы находились в блокаде и не имели внешней связи. Но во второй половине июля морем к нам подошло подкрепление. Осада Харбина пала, праздник, салюты, шутихи и счастье. И только тогда стали приходить известья: китайский управляющий дорогой распилен деревянными пилами на части, прилюдно на главной площади Пекина; в посаде Пограничный в храме Николая Мирликийского заживо сожжены двести двадцать два христианина, причём, как русские, так и китайцы. И такое отовсюду, так как восстание «боксёров» охватило всю империю. Вот тебе и «общество справедливости». Более всего я, безусловно, волновался о своих мукденских. И волнение моё оказалось не напрасным.