Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 223 – Галина Калинкина

— А я, девочки, в Петроград уезжаю, – Дина победно оглядела подруг. Именно любопытствующего и недоумевающего взглядов и ждала. – Мне самой совершенно не верится. Я, кажется, не могла жить без кнопочки вызова прислуги. И вот стираю, как прачка. Но сейчас я совершенно сама своя.

— А чем же ты сможешь заработать, Диночка?

— Ну, я всё-таки умею печатать на пишмашинке.

— Безумно интересно! И надо подробно выслушать. Но давайте, начнём не с Дины. У меня новость короткая. Начнём и закончим. Я ухожу из театра.

— Короткая, но оглушительная. Подожди, подожди, – Дина замотала головой. – Ты долго ждала настоящих ролей. Опять бездушные дают?

— Почему же? Дают и не бездушные. Но я, видимо, заразилась от Коськи физиологической непереносимостью лжи. Мне трудно врать. Актёрство есть ложь, искажение. Но и не в одном том дело. Роли пошли такие, где должна играть святость рабочего труда, продажность угнетателей, темы – понятные массам. А если я не верю в их идеалы, как играть? Пыталась встать на сторону революции. Принять идею глобальности, нужности, своевременности перемен моей Родине. Но никак не умею справиться с оправданием загубленных жизней, разрозненности семей, слома судеб, глума и фискальства. У них зачастую главный герой пьесы – толпа, неразличимость и однородность. Играть революционного юнгу и приходить к Костику на свидание? Играть комиссаршу, расстреливающую беляка во рву, и обниматься с Виточкой, дочерью офицера? Играть фанатичку из Совнаркома и уговаривать дома бабушку или тут Прасковью Палну месяц посидите без хлеба? А когда я играю Мнемозину, на меня морщатся: проще, проще, доступней, здесь не придворные подмостки.

— Ты уже вошла в их дом?

— Нет, что ты, Диночка. В третий раз тут. Сначала Костик представил меня тётке, профессор дежурил, другой раз – отцу.

— И как прошло? Страшно было?

— А я ничуточки не боялась. Вот Костик страшился. И прошло замечательно. Милые, близкие по духу люди. Вита, что молчишь? Расскажи про отца.

— Слушаю. Так рада видеть вас. Скучала. У нас одна поражающая новость затмевала другую. Но папа, конечно, папа – тут непреходяще. Девочки, такое мучительное ощущение, говорить с человеком, которого уже нет. Силы нужны.

— Он погиб?

— Он погибнет. И я принимаю его выбор. Он цельный человек. Написал, что не смог бы жить по соседству с комиссарами. Ходить к ним за солью? Да и соли теперь никто не подаст.

— Ты какая-то мраморная, Вита. Раньше меня обвиняли в закрытости. А теперь я слабая, вижу Сашку, и слёзы сами собой наворачиваются. Отчего так?

— Потому что полюбила.

— Но ведь и ты любишь. А о смерти отца говоришь, как, как о взошедшем ячмене или овсе – он погибнет.

— Ты не поняла, Диночка, совсем не поняла Виту. Она ведь не умеет играть, как ты, как я. Не каждый получает приглашение от покойника побывать на его похоронах.

— Девочки, только представьте, три года молчания – три года ожидания. Раздрай. А существует ли папа ещё в сем мире? Необъяснимость исчезновения мучительнее объясняющих строк: «когда ты будешь читать письмо, меня, по всей вероятности, не будет на белом свете». Сильнее всего нас страшит необъяснимое.

Вошла Прасковья Пална с подносом. Вита и Мушка вскочили навстречу. По глазам старушки читается, нравятся ей Костины знакомые, совсем несхожие с теми, что часто видишь теперь повсюду на улицах, в учреждениях и торгсинах. Более остальных тётка выделяла и приветила Мушку, а за глаза звала её – наша. Присесть отказалась, но себе к чаю прихватила гречишных печений и пару «жаворонков» из Липиного угощенья – на пробу. Приговаривая, «Леонтий – один из Севастийских мучеников», тётушка ушла к себе. От патоки и чая шёл духмяный запах зверобоя и почек липовых.