Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 286 – Галина Калинкина

— Кощунники.

— Вот и донесения характеризуют попа Перминова воинственным.

— Анонимок сексотов не признаю.

— Обвиняете ВЧК в подтасовке? В фальсификации?

— Я не сочувствую коммунистам. Но революционного строя не подрывал.

— В колокола звонил?

— Тут не отрицаю. Звонил.

— Звонить запрещено, знаешь?

— Знаю. Людей пробудить. Закисли люди.

— Закисли?! Революционный подъём кругом! Мы урегулируем колокольный звон. А ведь донесения говорят точно: проповеди твои крайне обострены и нацелены на одного противника – Советскую власть.

— Сам я – противник вашего режима. Но в верующих, к коим обращены мои проповеди, не искал подрывника для Советской строя. Лишь взывал к пробуждению, к внутреннему восстанию. Православный должен соответствовать ожиданиям Господним. А иначе, зачем мы просыпаемся по утрам?

— Копылов, записал?

— Так точно.

— Ну и дурак. Вычеркивай весь кусок. А Вы бы заканчивали проповедовать. Нас всего двое: я и вольнонаёмный. Конвойный за дверью нас не слышит.

— Вы ошибаетесь. Нас всегда на одного больше. Христос с нами! Есть и будет!

— Довольно, довольно, не на амвоне. Меня обращать поздно.

— Церковь не может отойти. Она – не сторонний наблюдатель. Ваша революция вытравила в людях нормальные человеческие чувства и подавила сопротивляемость, критичность, соотношение себя с Божьим делом. Революция подавила человека в человеке. Лозунги о свободе – враньё. Человек должен восстать против поголовного осчастливливания.

— Не спешите, задержанный, я не успеваю. Что там про сопротивляемость? Товарищ капитан, чего он…

— Значит, церковь присвоила себе роль обличителя? Доброделателя?

— У Бога нет на земле других рук, кроме наших.

— Те люди, которые верят в бессмертие, в большинстве случаев мучительно в нем сомневаются. Кто сказал? Луначарский.

— Глупец. «Врачу, исцелися сам».

— Копылов, запиши про оскорбления. Так что же, не выйдет у нас понимания?

— Не губи твоею пищею того, за кого Христос умер.

— Не выведешь митинг?

— Нет.

— Не напишешь списка?

— Нет.

— Засужу тебя за антипролетарское свободомыслие! Приход ваш, дырников и капитонов, разгоню. Все в домзак пойдёте, долгогривые.

— И возлюбил он проклятие, и оно придёт к нему.

— Конвойный! Арестованного в камеру. Муханова ко мне.

Вечером в среду собрались у Буфетовых.

Варваруня, скорбная и встревоженная событиями, арестом настоятеля, внезапным недугом диакона своего, чуть воспрянула, обрадовавшись гостям. Беда бедою, а привычка, что родинка – редко сходит. Утром руки опустились, а вечером угощать благоверных тянутся. Да чем такую ораву накормишь? Выставила груздей солёных прошлогодних и картохи варёной. Нынче, чтоб чугунок картошки начистить, два выбросить надо – мёрзлой торгуют, аспиды. Что за гости: за столом сидят, а к еде не притрагиваются. Сыновья перенесли отца на руках в горницу. Младшие дети под столом лазают, не прогнать нынче. Сотоварищ их игр – дитя настоятеля – запропал. Помимо домочадцев за столом «свои»: доктор с сыном, двое с водокачки – инженер с казачком, соседи Лантратовы – также двое, сторож церковный, да хозяин типографии. Отступнику, вероотметчику Платону Платоновичу сегодня никто не пенял за метания, кто ж в беде с нравоучениями полезет. Хоть бы квартхоз не нагрянул, а то собранием тайным сочтут, заговорщиками против власти объявят. Протодиакон шикнул за суету, и Варваруня покорно уселась на уголок табурета в дверях, готовая вскочить всякую минуту к самовару. А на уме прикидывала, внакладку не наберётся сахару, а уж вприкуску напоит.