Онлайн книга «Лист лавровый в пищу не употребляется…»
|
Назавтра в храме ожидался приток прихожан. Буфетовы станут за службу, сторож – при своём деле. Колчин с Евсиковым-старшим вызвались ехать к тюрьме, просить свидания и передачи, как ходоки от общества. Тут дело тонкое, чтоб не навредить – родственников-то у Перминова нет. Молодёжь: Костик, Филипп, Лавр и Вита договорились завтра, кто как сможет, искать по слободке пропавшего ребёнка. Территорией поисков наметили церковную горку с зарослями, мост через Таракановку и прибрежные спуски, платформу у железки от мазутных ангаров до водонапорной станции. Опрашивать народ, окликать, может, забился малой в какую дыру или к цыганам попал. Хозяин лито-типографии Платон Платоныч Вашутин повторял не к месту своё обычное «и то-то, и то-то… так вот так… ясно несомненно…». Никто не понял, что Вашутину ясно, но обрадовались, когда тот вызвался в помощь Липе искать пропавшего ребёнка на базаре. При муторных смущающих мыслях заснуть невозможно. Ночью действительно никому из «заговорщиков» не спалось, в доме Лантратовых так точно. Ожидающим и пребывающим в неведении всегда хуже самого попавшего в беду. Горемыка знает о себе всё, как бы плохо ему не было, оценивает давление обстоятельств и свои силы, запас противодействия. А страдающих за него изводит полная неизвестность. И тот, и другие бессильны, пока не наступит пора измениться обстоятельствам. Вита ворочалась в кровати и всё пыталась открутиться от прилипчивых обрывков фраз «кругом разгром… работают полотёры, кругом работают одни полотёры… в жанре контр-реализма, против реальности». Мысли восстанавливали картинки событий вчерашнего и сегодняшнего дней – что делала, когда произошло страшное: арест человека. А сердечное желание одно: отыскать мальчика. И сердечное пересиливало благоразумное. Решила, если завтрашние поиски результата не дадут, никому не говоря отправиться по знакомому адресу, Остоженка, бывший особняк Каткова – в приёмник-распределитель. Липа долго молилась Богоматери, Заступнице Тёплой и Скоропослушнице. Плакала, вспоминая сперва вихрастого борца с Арсенькой-нечистиком, потом свои скитания по пожарищу в Шелапутинском переулке. Уговорившись с Приснодевой о мальчике, легла и тоже измяла всю постель, прежде чем уснула. Лавр ходил по залу, библиотеке, кабинету, вышагивал гулко по пригнувшемуся под бедой дому. Готово сердце моё, Боже, готово сердце моё. Восстани слава моя, восстани псалтырю и гусли, восстану рано. Вознесися на небеса, Боже, и по всей земли слава Твоя. Вставала и твердела в нём жаркая потребность в действии. И шаг из задумчивого, сбившегося, с каждой решительной мыслью становился твёрже и уверенней: делать, делать, делать, делать сейчас, делать самому, делать то, на что не решатся другие. Я встану рано. Следующий день не принёс послабления, только усилил тиски. Толик не нашёлся. Ребёнка иерея не видали ни на базаре, ни за пакгаузами, ни на платформе, ни у водонапорки. Не объявился пропавший ни у кладбища, ни в храме. Кануло дитё. И взрослым стыдно глаза друг на друга поднять – не сгиб ли малец по их вине и недогляду. Нежданно, до истечения срока ультиматума к церкви Илии Пророка вернулись двое службистов, заявлявшие прежде требования по аренде – те же вислоносый горец, и флегматичный латыш. В новом споре на обстоятельство времени усердно напирал протодиакон. Горец предсказуемо горячился, латыш оставался бесстрастным. Убрались представители Исполкома и ГорФО восвояси ни с чем; то ли логику рассуждений приняли, то ли вид дьячка-калеки смутил, а, скорее, те двое не посвящены в планы начальства и дело своё исполняли формально. Увещевающий их Буфетов выторговал право представить список ответственных мирян ровно в срок. А сроку оставалось один день и одна ночь: четверток и ночь до утра пятницы. В тот день подняться у обезножевшего так и не вышло. Пилюли Евсикова и отвары Варваруни не помогли. Храм не открыли. Промолчали тем днём и Полиелейный с Косоухим, будто проглотив свои медно-литейные языки. Лексей Лексеич плакал и причитал: «Не смог я, отец родной. Не справился. Не оправдал. Но чист, чист перед тобой и Господом. О храме не забывал. Забыл я съесть хлеб мой». |