Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 322 – Галина Калинкина

— Никто не умеет понять свершившегося. Головщик-то теперь за подмогой побёг, к своим. Нельзя вам тут оставаться. Всем тикать надо. И нынче же ночью.

— Фонари у вас вдругорядь не горят.

— Нынче оно кстати. И всё же зайдём-ка из саду, через терраску.

— Лавр, крикни мне в ухо чего. Будто вата застряла.

— Давай ухо сюда. Не полюбит она тебя…

— Кто?!

— Слышишь, значит.

— Да почему же не полюбит? Нет, ты стой, стой. Не скользи.

— Потому что глухой на одно ухо.

— Да, оба вы стойте. Чего скалитесь? Скажу вам, бойтеся их – чекистиков – людей с разломом.

— Да, башку я знатно разломил толстому.

— Не хвастай, Филиппка. Души у них с разломом. То поопаснее будет. Ты по людским меркам к ним. А там людского не наблюдается.

— Господи!

— Ты чего, Лаврушка?

— Да только вспомнил. Муханов сказал… Иерея-то нашего нету больше.

В доме не спали.

И откуда столько воды у Небес?

Может, в небесах тоже есть моря? Только пресные.

Дождь шуршал в ветках сада, размочил древесину скамьи, единственной уцелевшей после зимы из четырёх садовых лавочек, переполнил бочку и ведро, отмыл окна Большого дома и флигеля от зимней копоти и грязи. Дождь шпарил, шкварчал на поверхностях, пузырился в лужах как негашёная известь, и не истончался.

Двое с вещами остановились под дождём, ждали сигнала. Третий, высокий, без шапки, постучал осторожным стуком, боясь напугать, в окошко с зелёным светом, выходящее в палисад. Тут же в окне вспорхнула большекрылой птицей тень и через минуту вымокших путников впустили в дом через терраску, из сада.

В доме не спали.

Мушка, едва задремав, вскочила посреди ночи с ощущением выспанности и невозможности дольше оставаться в чужой постели. Пробудившись от общего ощущения беспокойства, с вечера возникшего в Большом доме, присоединилась и Липа к остальным. Всем казалось важным оставаться в кабинете Лаврика и ждать, ждать. И всё же острожный стук застал врасплох.

Трое, замешкавшись в проёме двери, внесли в дом что-то увесистое. Им дали время сложить вещи на террасе, сбросив промокшую одежду. Верхнего света не зажигали. В кухне при свечах, не так привлекающих внимание, начался сбивчивый разговор, когда говорят все разом, не всё произносится вслух, а главное, как бы подразумевается или утаивается. Колчин говорил с Толиком, одновременно Подопригора с Липой, Лавр с Витой. Между слов легонько звякала посуда, гудел самовар. А за рамами выбивала дрожь о карнизы нескончаемая вода небесная. И свет счастливых глаз Виты сопровождал все неловкие, будто скованные движения Лавра. Вдруг разом осеклись, стихли, когда Мушка подала высокий, чуть дрогнувший голос:

— А Костик? Где Костик? Его убили?

Все обернулись на худенькую подростковую фигурку со стульчика в углу.

— Господи, Мушка, что приходит тебе в голову? Неужто ты не имела бы права узнать о горе первой?

— Брось, Вита. Где он? Лавр, где Костик?

— Я не сообразил сразу, Вы ждёте здесь Евса?

Стали выяснять обстоятельства. Успокоили Мушку тем, что с ними при событиях в храме, о каких теперь при ребёнке говорили скупо и сдержанно, Константин не присутствовал. Вероятно, разминулись. Не застав их, найдя храм запертым, Костик направился домой, не решившись возвращаться на ночь к Лантратовым. Мушку, кажется, слабо убедили доводы, но успокоило, что жених её не участвовал в заварухе.