Книга Код Шекспира, страница 73 – Джо Смит

— Значит, ты веришь, что время можно исправить? – спросила я.

Он посмотрел на песочные часы и медленно перевернул их.

— Не исправить. Но, может быть, направить в нужную сторону.

Я молчала, наблюдая, как песок начинает свой новый путь вниз. В этой комнате, среди его черновиков, древних часов и мерцающего света, я вдруг почувствовала, что стою на пороге чего-то гораздо большего, чем можно объяснить словами.

Джулиан сидел за массивным деревянным столом, его рука неутомимо выводила строчки на тонкой бумаге. Чернильница стояла рядом, и капли чернил иногда падали на стол, создавая сложный узор. На полу были разбросаны исписанные страницы, которые он иногда поднимал, перечитывал и швырял обратно, бормоча что-то себе под нос.

— «Буря» не сможет поглотить тебя, – произнесла я однажды, отрываясь от задумчивости.

— Да, – отозвался Джулиан, не поднимая головы. – Но я чувствую, что её тень где-то рядом, а сам текст ускользает.

Я подалась ближе, ощущая тепло от свечи, которая освещала стол.

— А что если Просперо – это ты?

Он оторвался от своих записей и посмотрел на меня, его брови слегка приподнялись.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что он тот, кто потерял всё, но обрёл магию, – ответила я, улыбнувшись. – И его история – это история о прощении.

Джулиан замер, его лицо было сосредоточенным, словно он пытался услышать что-то невидимое. Затем он потянулся за пером.

Наши дни шли в ритме города. Я ходила за продуктами на рынок, сталкивалась с грубыми продавцами и любопытными взглядами, но всё это было удивительно настоящим.

Еда была простой, но насыщенной: горячие пироги с мясом и корнеплодами, густые супы, тёплое молоко с мёдом. Я любила наблюдать, как Джулиан делает небольшие паузы, отрываясь от работы, чтобы попробовать что-то новое.

— Это вкусно, но где мой пастуший пирог? – однажды подшутил он, пробуя кусочек пирога с гусятиной.

— Увы, профессор, здесь пастухи предпочитают жаркое, – ответила я, смеясь.

Работа над пьесой продвигалась медленно. Джулиан часто зачитывал мне строки, прося моего совета. Мы спорили о мотивах Ариэля, о роли Миранды, о том, должна ли буря быть символом разрушения или очищения.

— Ариэль – это сердце пьесы, – сказала я однажды, уверенная в своих словах.

— А Просперо – её разум, – отозвался Джулиан, его голос звучал задумчиво.

— И что важнее? – спросила я.

Он замер, его взгляд остановился на моих глазах.

— Они не могут существовать друг без друга. Эти слова остались со мной, как отголосок чего-то важного.

Когда последний штрих был нанесён, Джулиан отложил перо, и в комнате повисла тишина. Это была не пустая тишина, а полная смысла, как глубокий вдох перед чем-то значительным.

— Готово, – сказал он, глядя на исписанные страницы.

Я подошла к нему, положила руку на его плечо.

— Ты сделал это.

В этот момент дверь в нашу комнату резко открылась.

— Ох, я люблю драматичный вход, – заявил Эдмунд, появляясь на пороге. Он был в своей театральной одежде, а его лицо светилось весельем.

— Ты нас напугал, – выдохнула я, стараясь сдержать улыбку.

— Напугал? – он картинно схватился за сердце. – Анна, я должен быть для вас вдохновением, а не источником страха.

— Где ты был?Джулиан встал, его взгляд был внимательным.

Эдмунд помахал рукой, словно отметая вопрос.