Книга Любовь Советского Союза, страница 156 – Сергей Снежкин

Встали все пилоты и стрелки.

— За замечательную актрису и женщину, мечту военно-воздушных сил, Галину Васильевну Коврову! За тебя, Галечка!

Мужчины выпили.

— Экипажу занять места согласно боевому расписанию! – приказал Костецкий. – Нам с Галиной Васильевной поговорить надо!

Летчики отдали честь и разошлись по своим местам.

— А почему ты сказал, что я секретный пассажир? – спросила Галина.

— Так у нас в полетном задании написано – рейс секретный и пассажир секретный. Нам даже в салон во время полета выходить запрещено. Хотя сейчас у нас все секретно… война! – пожал широкими плечами Костецкий. – Ну, за встречу! – и он, с размаху опрокинув в себя очередную порцию «крылатого» спирта, с удовольствием посмотрел на Галину. – Хороша! Хороша! – повторил он. – Красавица, и все тут! Мы месяц назад картины из музея в Куйбышев вывозили, так я тебе скажу… куда там этим картинам до тебя!

— Ну да… – рассмеялась Галина, – с картинами ведь не выпьешь.

— Не изменилась! – в восхищении воскликнул Костецкий. – Ну нисколечко не изменилась! Ах ты мать моя родная!

И прослезившийся от умиления летчик-герой опять наполнил свою кружку.

— Куда летишь? – поинтересовался он, выпив.

— А у тебя в полетном задании не написано? – удивилась Галина. – Или это тоже секрет?

— Написано – Ташкент конечная. Ну, так перед Ташкентом еще две остановки: Свердловск и Астрахань для дозаправки. В Свердловске я сойду… самолеты новые принимать для моей армии. А сынок где? – вспомнил он.

— В Свердловске, с мамой. А я в Ташкент лечу. В ссылку. Как боярыня Морозова, – усмехнулась Галина.

— Боярыня Морозова? – нахмурился Костецкий. – Не помню… враг народа? Из репрессированных? – осторожно осведомился он.

Галина расхохоталась.

— Чего ты? – засмеялся вместе с нею генерал-лейтенант авиации.

— Какой же ты замечательный, Валерка! – наслаждалась общением с Костецким Галина. – Чудо какое! Ты хоть раз в жизни в музее был?

— А зачем? – тряхнул головой Костецкий. – У меня здесь и музеи летают, и театры, и филармонии. – И он широким жестом показал на салон своего огромного самолета.

— Война закончится, займусь твоим художественным образованием, – пообещала Галина.

— Давай, – согласился Костецкий, – мне стрелки сказали, что какой-то капитан нам крыло попортил… это чего, муж твой?

— Муж, – кивнула Галина.

— Он чего… писатель?

— Да.

— Я так и понял, когда мне про крыло рассказали. – Костецкий замолчал. – Ну и как у вас?

— Хорошо, – Галина протянула Костецкому кружку, – налей мне.

— Понравилось! – обрадовался Костецкий, наливая. – Это распробовать надо, а потом за уши не оттянешь. Ты мне вот чего скажи… ты счастлива? – вдруг спросил он.

— Я хочу быть счастливой, – ответила Галина.

Костецкий хотел ответить, но дверь пилотской кабины отворилась и пилот, доселе нам неизвестный – видимо, тот самый майор Козик, который вел самолет, пока все пировали, доложил:

— Товарищ генерал-лейтенант, к Свердловску подлетаем.

— Через сколько? – поморщился Костецкий, недовольный тем, что его прервали.

— Через пятнадцать минут, – недоумевал Козик.

— Ну, покружи еще с полчаса. Нам договорить надо, – попросил командующий третьей воздушной армией транспортной авиации.

— Есть, – Козик повернулся по уставу и скрылся в пилотской кабине.

Самолет, шедший на посадку, начал набирать высоту и скоро снова исчез, растворился в дожде и облаках. От стоявшей под проливным дождем группы встречающих – значительного вида людей в одинаковых дождевиках и генеральских фуражках – отделился человек в кожаной куртке с повязкой на руке, на которой можно было прочесть четыре буквы: «дисп…» – остальные скрывались под мышкой. Он быстренько побежал по лужам к аэропорту Свердловска – дощатому бараку с дощатой же башней, на которой уныло повисла намокшая полосатая «колбаса» – определитель направления ветра; толкнул оконную раму и сказал: