Книга Любовь Советского Союза, страница 162 – Сергей Снежкин

Туманов в отчаянии посмотрел на телефонистку и, страшно стесняясь ее присутствия, все-таки крикнул:

— Я люблю тебя!

Телефонистка выдернула штекер.

— Разговор закончен.

Туманов смотрел на нее, осмысливая и этот жест, и эти слова, сказанные с нескрываемой ненавистью, пока не понял, что на войне любое проявление чужого счастья, равно как и чужой любви – неуместно. Что он мог знать про эту девушку, про его возлюбленного? Погиб ли он в страшной мясорубке первых недель войны, или же бросил ее в скоротечном романе с отчаявшимися военными вдовицами? Что он мог знать? И ему стало стыдно за то, что девушке показалось, что у него все в порядке на личном любовном фронте.

Он осторожно повесил трубку, извинился и вышел из «главпочтамта».

Галина положила трубку, посмотрела на бдительного узбека, взяла со стола солдатскую каску и пошла в павильон.

Объединенная студия была устроена в бывшем медресе^[103]. Павильон – в молельном зале. В павильоне был выстроен блиндаж, посередине которого стоял стол, заваленный картами, а у стола томились актеры, одетые командирами.

— Галина Васильевна пришла! – объявил помреж – пожилой дяденька с томным лицом дореволюционного педераста, в белых холщовых брюках и в белых же парусиновых туфлях. – Прошу всех приготовиться! Продолжаем сцену номер двадцать четыре, со слов: «Им никогда не добиться, чтобы мы дрогнули…» – и в этот момент в блиндаж входит Галина Васильевна, которая тащит на себе раненого Николая. Николай Иванович, вы где? – озаботился помреж.

— Да здесь я! Где мне еще быть! – недовольно отозвался из темного угла блиндажа актер Крючков. – Что ж ты все время волну-то гонишь?

— Я, Николай Иванович, не волны гоню, а актеров по углам собираю, – обиделся до слез помреж.

— Хватит! – попросил всех режиссер-постановщик. – Давайте работать!

Галина в ватнике, в форменной юбке, хромовых сапогах, с автоматом «ППШ» за спиной встала у входа в блиндаж. Гримеры быстро забинтовали голову Крючкова и нанесли на бинт кровавое пятно. Крючков повис на Галине.

Прозвучали команды:

— Аппаратная!

— Есть аппаратная, – ответил звукорежиссер, щелкая многочисленными выключателями на пульте системы инженера Шорина.

— Мотор!

— Есть мотор! – ответил ассистент оператора, приводя в действие лентопротяжный механизм огромной «синхронной» камеры «Патэ»^[104].

— Начали!

— Им никогда не добиться, чтобы мы дрогнули, – решительно произнес «командир», и Галина втащила Николая Крючкова в блиндаж.

По стоптанной деревянной лестнице Туманов спустился с сопки вниз, прямо к причалу, у которого теснились черные узкие корпуса подводных лодок. На причальной тумбе сидел Миша и грыз вяленую корюшку – ее он получил в подарок целый мешок, сделав групповой фотопортрет экипажа тральщика, на котором он и Туманов ходили на высадку диверсионной группы в районе финского Петсамо.

— Дозвонился? – сплевывая корюшкин хвост, поинтересовался Михаил.

Туманов кивнул в ответ.

— Из штаба флотилии кто-нибудь приходил? – спросил он, набивая трубку крупно нарезанным самодельным табаком.

— Нет, – беззаботно откликнулся Миша. – Ну и как там в Ташкенте?

— Жарко, – коротко ответил Туманов.

— Что супруга говорит? – Миша вытащил из мешка рыбку: – Хочешь?

— Нет, – отмахнулся Туманов.

— Так чего Галина Васильевна сказали? – продолжал терзать друга Михаил.