Книга Елена Глинская. Власть и любовь. Книга 1, страница 59 – Александр Козлов

Отец пристально наблюдал за сыном, пытаясь понять причину его апатии. Он видел, что Василий умен и способен, но в его глазах не было той искры, той страсти к жизни, которая должна была бы двигать им вперед. В них не отражалось того честолюбия, того стремления к власти и жажды всеобщего признания, которые так ярко горели в душе самого Михаила Львовича.

Отцовское сердце разрывалось от разочарования. Старый боярин опасался, что его сын, лишенный политического чутья и воли к власти, станет легкой мишенью для коварных врагов и не сумеет защитить интересы семьи. Его беспокоило, что все его усилия, направленные на воспитание достойного наследника, окажутся тщетными.

Глядя на безучастное лицо сына, Михаил Львович не мог понять, что творится в его душе, что скрывается за этой маской спокойствия и послушания? Возможно, Василий просто не хотел проявлять свои истинные чувства, возможно, он копил в себе энергию, ожидая подходящего момента, чтобы проявить себя. А может, он действительно лишен тех качеств, которые сам Глинский считал необходимыми для успешной политической карьеры.

Этот вопрос терзал Михаила Львовича денно и нощно. Он понимал, что время не ждет, и нужно найти способ пробудить в сыне огонь, который сделает его достойным продолжателем рода Глинских. Но как это сделать, пока не знал, и это незнание вызывало у него тревогу за будущее своей семьи.

Случайно вспомнился недавний разговор с сыном. Василий, робко переминаясь с ноги на ногу, просил разрешения поступить в монастырь. Слова сына поразили Михаила, как удар молнии.

— Монастырь! — прогремел в памяти князя его собственный гневный возглас. — Судьба чернеца? Житие тихое в молитвах и размышленьях! Нет, нет! Сие недостойно наследника Глинских, коим долженствует править, воевать и умножать славу рода!

Михаил Львович вспылил тогда не на шутку: обрушил на сына гневный поток упреков, обвинил его в трусости, в отсутствии честолюбия, в предательстве памяти предков. Василий молча выслушал брань отца, опустив голову; глаза его покраснели и увлажнились, но он не проронил ни слова.

— Али не смыслишь, что ты — Глинский? — кричал старый боярин, до глубины души расстроенный словами сына. — Славный род воинов, а не слюнтяев, хоронящихся за монастырской стеной!

— Я не хочу воевать, отец, не мое сие призвание, — ответил Василий еле слышно, боясь даже взглянуть на отца.

— Что ты сказал? Не хочешь воевать? Ты — мой сын! Ты должен хотеть! Сие и есть твое призвание, ничего боле!

Теперь, сидя в полумраке своей горницы, Михаил Львович терзался угрызениями совести. Возможно, он был слишком строг с сыном? Может, не понимал его душевной глубины и намеренно не замечал того, что было значимо для самого Василия?

Конечно, времена меняются: старые порядки уходят в прошлое, уступая место новым веяниям. На смену мечу приходит перо, а насилию — дипломатия. Возможно, Василию не суждено было стать воином, но он мог бы проявить себя как мудрый советник или искусный дипломат, принести пользу роду Глинских и запечатлеть свое имя на фамильном гербе.

Михаил Львович тяжело вздохнул. Ему предстояло принять трудное решение: постараться понять, чего на самом деле хочет его сын, и помочь ему найти свое место в жизни. Но как это сделать? Как найти общий язык с тем, кто казался ему таким далеким, чужим и непонятным?