Книга Елена Глинская. Власть и любовь. Книга 1, страница 72 – Александр Козлов

— Да кто ж в оное поверит? — с интересом прищурился Василий Васильевич. — Великая княгиня своему дядьке, крови родной, верит пуще глаз своих!

— А коли доказательства подбросить? — поспешил перебить своего брата Андрей Васильевич.

— Какие доказательства? — спросил князь Семен Бельский, чьи губы тронула циничная улыбка. — Ты что ль мешки с золотом нарисуешь, кои Михаил Львович якобы украл?

— Ну зачем мешки? — не уступил в сарказме своему брату Иван Бельский. — Можно расходные книги с печатями подделать. Фиктивные расходы указать, в документах подлог сотворить.

Телепнев-Оболенский обвел бояр испытующим взглядом:

— Кто возьмется за сие дело? Тут надобно тонко сработать, осмотрительно и неприметно.

Василий Шуйский надменно вскинул голову:

— Мои люди справятся. Уж все, небось, ведают, чай, не впервой мне сии дела проворачивать: опыт большой имеется.

Все промолчали, поскольку поняли, что речь идет о княгине Авдотье, боярыне-казначейше.

— А коли провал? Коли обман вскроется — что тогда? — нахмурился Андрей Шуйский, с подозрением глядя на брата.

— Тогда всем конец придет, — мрачным тоном констатировал Семен Федорович. — Всем нам, кто здесь сидит. Боярская дума в плаху для нас, а не для Михаила Львовича обратится.

Другой Бельский, Иван Федорович, с присущей ему невозмутимостью пожал плечами.

— Риск есть во всем, и то всякому ведомо, — проговорил он неторопливо, как будто размышлял вслух. — В любом начинании есть, но игра стоит свеч. Коли мы Глинского сживем, вся власть разом в наших руках будет.

Телепнев-Оболенский побледнел, но, оценив решимость князей, произнес, понизив голос до шепота:

— Главное — молчать. Никому не должно прознать о нашем замысле — ни единой живой душе.

Иван Бельский прошипел с угрозой в голосе:

— А ежели кто проговорится…

— …тогда наша встреча ныне станет последней для всех, — спокойно завершил фразу брата Семен Федорович.

— А что, целитель, — презрительно прошипел Василий Васильевич, — может, собираешься наколдовать на нас заклятие молчания какое? Или, может, ядком подпоишь, дабы не разболтали чего ненароком? — и демонстративно отодвинул от себя кружку с медом.

— Не испытывай мое терпение, Василий! — рявкнул Андрей Шуйский, вконец утратив всякое терпение.

Василий Васильевич метнул на брата такой тяжелый взгляд, что, будь у него вместо глаз каменные глыбы, от Андрея Васильевича осталось бы мокрое место. Под этим испепеляющим взором старшего брата Андрей сразу присмирел и остыл, словно летний дождь внезапно сменился трескучим морозом. Его запальчивость мгновенно улетучилась, а в глазах промелькнул страх перед суровой властью старшего родственника. В этот момент разница в их положении стала особенно заметна: если Андрей был порывистым и несдержанным, то Василий олицетворял собой ту непоколебимую силу, которая одним движением бровей могла укротить самый яростный нрав.

Семен и Иван многозначительно переглянулись: уж точно их братские отношения куда дружественнее и искреннее. В этом коротком обмене взглядами промелькнула целая гамма чувств — и облегчение от того, что не они одни видят эту сцену, и молчаливое согласие в оценке происходящего, и едва заметная усмешка над перепалками братьев Шуйских. В отличие от вспыльчивых Васильевичей, союз Федоровичей всегда строился на спокойном взаимопонимании и умении слышать друг друга без слов. И сейчас этот безмолвный обмен взглядами говорил больше, чем любые громкие заявления: они оставались едины в своем мнении о происходящем и готовы поддержать друг друга в любой момент.