Книга Елена Глинская. Власть и любовь. Книга 1, страница 69 – Александр Козлов

Медленно, с достоинством, братья проследовали к очагу. Василий, как опытный купец, с интересом разглядывал выставленные на продажу меды, янтарным блеском переливающиеся в свете лучины. Андрей в это время изображал увлеченный разговор с корчмарем о последних новостях с торговых рядов. Но взгляды обоих Шуйских оставались сосредоточенными, беспрестанно оценивающими обстановку.

— Ну что, как тебе здешние меды? — негромко спросил брата Василий Васильевич, разглядывая выставленные на продажу напитки.

— Да, братец, недурны, — ответил тот, продолжая беседу с корчмарем. — Не грех и попробовать.

— Вели, любезный, доставить напитки к месту, — обратился Василий Шуйский к корчмарю, осторожно указав глазами на пристройку у печи.

В то время как «слуги» Шуйских, обменявшись опознавательными знаками с дружинниками князя Телепнева-Оболенского, расселись за столами, Василий и Андрей незаметно скользнули за плотную занавеску и скрылись в полутьме пристройки.

Вслед за Шуйскими питейный дом почтили своим посещением другие гости.

«Палач» внимательно всмотрелся в лица вновь прибывших и с трудом сдержал возглас удивления: он узнал князей Семена и Ивана Бельских!

Они появились с помпой, и в этом поведении просматривалось что-то нарочито показное, как будто они играли роль на сцене жизни.

Как и Шуйские, братья Бельские внешне не соответствовали своему высокому положению. Под скромными кафтанами они, как губные старосты, пытались скрыть свое истинное происхождение и власть, остаться неузнанными для простолюдинов, чьи жизни всегда оставались для них пешками в политических хитросплетениях.

Каждое движение Семена Федоровича было исполнено того спокойного достоинства, какое дается поколениями предков, знавших толк в истинном благородстве. В его фигуре, в горделивом наклоне головы, в том, как он держался, чувствовалась та особая стать, что отличает истинных представителей высшего сословия. Казалось, вся его осанка говорила о том, что он привык распоряжаться судьбами других и не знает иного положения, кроме как быть признанным господином.

Иван Федорович, хотя и уступал брату в росте, обладал такой мощной, почти богатырской комплекцией, что невольно вызывал уважение. Его лицо, словно вырубленное из грубого дуба, с рыжеватой порослью волос, дышало какой-то особой, не показной силой. Аккуратно подстриженная борода обрамляла суровое лицо, делая его похожим на древнерусского боярина. Его глаза — маленькие, пронзительные, всегда чуть прищуренные — постоянно что-то высматривали, искали. В каждом его движении чувствовалась какая-то особенная нервозность: то он слишком резко взмахивал рукой, то поспешно наклонялся, будто боялся что-то упустить. Эта суетливость, столь не вязавшаяся с его массивной фигурой, придавала его облику особую, почти трогательную человечность, в отличие от надменной стати брата Семена. Казалось, вся жизнь Ивана Бельского проходила в каком-то напряженном ожидании, побуждая его постоянно находиться начеку, быть готовым в любой момент отразить угрозу. И в этом его состоянии угадывалась своя печальная красота — красота человека, который, несмотря на внешнюю мощь, оставался глубоко уязвимым.

Братья вошли в кабак в сопровождении многочисленной группы вооруженных людей, чье грозное оружие и суровые лица не оставляли сомнений в их намерениях. Свита князей, как живой щит, рассредоточилась по всей корчме, отрезая братьев от простых посетителей, взиравших на них с любопытством и настороженностью. Иван Бельский, как младший брат, следовал за Семеном, но его свита была не менее внушительной — казалось, они намеренно демонстрировали свою силу и готовность к любым неожиданностям.