Книга Её Сиятельство Графиня, страница 3 – Лика Вериор

То есть со мной.

Указ этот, в высшей степени смешной, зачитывать я никакого смысла не вижу, однако же, без всякого сомнения могу сказать, что на мне наш род и прервётся. Даже ради сохранения нашего имени… Нет уж, кузен, молюсь, что ты издохнешь, как и все до тебя, ещё до моего приезда.

Милостивый государь — успев до кончины своей — даровал роду Вавиловых невероятный шанс, не спросив пожеланий. Мне и без того хорошо жилось. Да, в ссылке, позабытой обществом, но этим обществом забытой быть только в радость. Так ли страшна ссылка, когда не каторжничаешь, а поживаешь в усадьбе с видом на море, на мягких постелях и в свободе, только отдалённо от столицы возможной? Не страшна, скажу я вам чистосердечно, а очень даже любима.

И всё же один момент из государева указа нельзя обделить вниманием.

«Бракъ заключенъ, записанъ въ ​церковные​ лѣтописи и расторгнутымъ быть не можетъ. По сему Елизавету ​Вавилову​ приказано вернуть во столицу для соединенія съ семьею съ отсрочкою до достиженія возраста удобного.»

Как пел народ — без меня меня женили, и слава Богу на тот момент мне был только шестнадцатый год, в наш век для брака немодный. Свадебных церемоний я бы точно не пережила — удавилась бы на месте! Вот бы было о чём сплетничать по салонам… А так хоть словно бы и подготовилась, близится моё восемнадцатилетие и чувствую я себя куда более способной к новой жизни.

Отказаться от этого брака? Едва ли я могла. Отец давно почил, связей у нас почти не осталось, а Мирюхины слишком далеко от столицы, чтобы иметь хоть какое влияние. Да и стоило ли напрашиваться на ещё большую немилость? Я положилась на Господа, Он никогда меня не оставит. Да и… глубоко внутри мне хотелось перемен. Чего значительно в своей жизни я могла бы сделать, сидя в четырёх стенах, не имея влияния. А в столице? Возможно, нося вавиловские гербы, я смогу сделать хоть что-то — для семьи, для себя, для людей — что-то значимое.

Шёл уже третий месяц нашего путешествия. Тёплые южные пейзажи, горы, давно сменились промозглыми лесами, бушевала осень и мне оставалось лишь радоваться, что ничто не задержало нас в пути излишне — зиму я бы вряд ли перенесла. Каждый привал Дарья прогревала камни и угли и подкладывала их под моё сиденье, но я всё равно мёрзла и дважды заболевала, что, вкупе с малочисленным, но всё же эскортом, присланным для безопасного конвоя, замедляло нас.

Вавилова. По отцу и… по мужу — как бы мне ни хотелось забыть об этом удручающем факте. А значит, земли по ту сторону витража — мои земли, люди — мои люди, а вся эта грязь, болезни, обесчеловеченность — на моей совести.

Вина за горе каждого увиденного в пути тревожила сердце, дорога теперь казалась бесконечной. Природная моя самопредвзятость не давала мыслить здраво, и казалось, за всю жизнь я не видела ни земель, ни крепостных забытее и печальнее. Хотелось выскочить к ним — к людям — и клясться на коленях, что не знала об их положении, что — ей-Богу! — поменяю их жизни к лучшему, и на то в обмен свою собственную жизнь положу.

Однако разум и воспитанная предприимчивость местами брали верх над драмой, оценивая и густые леса, и богатые поля, и нет-нет, да выложенные крупным камнем или доской дороги, по которым было до ужаса приятно ехать. Я знала, что происхожу из богатого рода, но никогда не могла и мысли допустить о действительной величине этого богатства. Боюсь узнать по приезде, что часть имущества проиграна или пропита, а другая — через подлость и суды отобрана ближайшими соседями.