Книга Принцессы оазиса, страница 49 – Лора Бекитт

Он овладел ею прямо на террасе — благо вокруг не было ни души, овладел быстро, жадно, так как ей нравилось, а потом отнес в спальню, чтобы наслаждаться уже не спеша. Поскольку обстановка комнаты Фернана была по-военному скромной, они устроились на широком ложе Франсуазы с тонкими простынями и множеством подушек.

Лунный свет скользил по слитым воедино обнаженным телам. Женщина прерывисто дышала, а иногда вскрикивала. Майору чудилось, будто с каждым движением он все глубже погружается в некую бездну.

С некоторых пор спутником его жизни стал определенный аскетизм. И сейчас он счел возможным сполна утолить давний голод и не сдерживать бурю страсти. В конце концов, душа могла и не участвовать в этом, потому что Фернан давно понял: именно душу стоит оборонять самым крепким щитом. Особенно если дело касается Франсуазы.

Была почти середина ночи. Майор лежал на спине, а Франсуаза — рядом, на боку, глядя мужу в лицо. Ее бедро красиво изгибалось, а грудь слегка колыхалась в такт успокоившемуся дыханию.

— Завтра ты можешь не ходить на службу? — спросила Франсуаза Фернана, проведя рукой по его волосам.

— Не могу.

— Жаль. Провели бы день в постели. Тогда еще раз — сейчас. — И это прозвучало почти как приказ.

Франсуаза могла неделями отвергать его, а потом наступала пора, когда она была готова отдаваться ему раз за разом. Было слишком поздно, и он утомился, но Фернан знал, что, если откажется, скажет, что не хочет или не может, жена осыплет его упреками, оскорблениями и насмешками.

Он давно понял, что надо ловить определенные мгновения жизни. Он был неплохим человеком и мужем, но жизнь вечно вынуждала его довольствоваться какими-то крупицами. И кто меньше всего считался с его желаниями, так это Франсуаза.

Фернан решил, что постарается заснуть, ни о чем не раздумывая. И все-таки кое-что не давало ему покоя.

— Помнишь историю про араба с конюшни твоего отца, которую ты мне рассказала? — натянуто произнес он. — Неужели это правда?

Темные глаза Франсуазы сверкнули, словно в них отразился свет луны.

— Конечно, нет, дорогой, — мягко сказала она, — я тебе солгала.

Как ни нравилась Идрису разноцветная говорливая уличная толпа, как ни привлекало сверкающее на солнце море, он быстро понял, сколь претят ему бесконечно далекие от чистоты и строгости племенных обычаев городские нравы. Дело было не в каменных стенах, в коих он, привыкший к вольным просторам пустыни, отныне был замкнут, а именно в людях.

В эту школу набирались арабские мальчики со всех уголков страны, и среди них было немало таких, кто гордился старинными традициями своей семьи, родовым укладом и при этом презирал все сколько-нибудь чужое и считал бедуинов бедняками и дикарями.

Отец всегда твердил Идрису, что самое важное в жизни — это личные достижения, повторяя, что главное — не корона, а голова, но другие полагали иначе. Идеалом шейха Сулеймана был войн пустыни, с гортанным криком пускающий лошадь наперерез врагу, неистово мчавшийся через пески навстречу судьбе. Всадник, пригнувшийся к шее коня, одной рукой вцепившийся в луку седла, а в другой державший ружье, способное поразить любую цель. И при этом — не кичившийся своей удалью, с бесстрастием внимающий похвалам, полный спокойствия и правдивости, каких требует жизнь в пустыне.