Онлайн книга «Между строк и лжи. Книга 2»
|
Всю ночь Вивиан провела без сна. Она металась по комнате, потом сидела в кресле, уставившись невидящим взглядом в темноту за окном, где лишь тускло мерцали редкие огни спящего Бостона. Слова Блэквуда — жестокие, циничные, брошенные с такой расчетливой небрежностью — снова и снова звучали в ее голове. «…Что делал его отец, лорд Филипп, рядом с домом ваших родителей в ту роковую ночь…» Нет! Этого не может быть! Это ложь, грязная инсинуация, попытка очернить Сент-Джона, используя ее самое больное место! Блэквуд ненавидит своего сводного брата, это было видно по его взгляду, по его тону. Он просто использовал ее, чтобы ударить по Николасу. Но… почему тогда Сент-Джон так странно себя ведет? Его знание о ней, его появление в ее жизни, его туманные предупреждения, его защита… его ярость при виде синяков… его спасение в порту… Неужели все это — лишь игра? Маскарад? Лицемерная попытка эгоистичного аристократа успокоить собственную совесть, загладить вину своей семьи, не признаваясь в ней? Попытка оправдаться перед самим собой, помогая дочери тех, чью жизнь разрушил его отец? Факты, которые она знала, которые видела сама, теперь выстраивались в иную, уродливую картину. Его «покровительство», его «забота» — все это выглядело теперь фальшиво, как дешевая театральная декорация. Он знал. Все это время он знал правду о гибели ее родителей и молчал. Молчал, играя роль загадочного спасителя. Вивиан почувствовала, как волна холодного, беспощадного гнева поднимается из самой глубины ее души, вытесняя страх, боль, растерянность. Пусть Блэквуд и подонок, но он сказал ей то, что заставило ее взглянуть на все под другим углом. Если Сент-Джоны виновны… Она подошла к окну. Рассвет едва брезжил над крышами Бостона. Серое, холодное, безрадостное утро. Но в душе Вивиан горел огонь. Теперь она знала, что должна делать. Она докопается до истины. Она найдет доказательства. И она заставит их заплатить. Всех. За все. * * * Медленно, неохотно, словно старая дева, уступающая место более молодой и наглой сопернице, ноябрь с его сырыми, пробирающими до костей туманами, висевшими в воздухе подобно траурной вуали, и меланхоличным шелестом палой листвы под ногами отступил перед лицом сурового преемника — декабря. И зима, настоящая, новоанглийская, с колючим ветром, дующим с залива, и низким, свинцовым небом, почти не пропускавшим тусклого солнечного света, решительно вступила в свои права. Дни стали до обидного короткими, куцыми, а промозглые сумерки сгущались уже к середине дня, погружая город в долгую, холодную ночь. На фешенебельном Бикон-Хилл воздух по утрам был чист и морозен, но уже нес в себе тот особый зимний запах — смесь дыма из бесчисленных каминных труб, горьковатого аромата влажной земли, схваченной первым ледком, и чего-то еще, неуловимого, — запаха медленного, но неотвратимого умирания природы, которое так созвучно было состоянию человеческой души, пережившей бурю. Почти три недели минуло с той ночи, когда Уоррен Блэквуд поселил в ее душе это страшное подозрение, брошенное, как ядовитое семя. Три долгих недели, за которые мир вокруг нее успел облачиться в предзимнее уныние, а мир внутри нее — покрыться твердым, холодным льдом. Физическая боль, мучившая ее после нападения и падения, почти отступила. Ушибленная лодыжка зажила на удивление быстро, позволив ей вновь обрести твердость шага и почти избавиться от хромоты, а безобразные синяки, память о чужой жестокости, сошли, оставив лишь едва заметную желтоватую тень под кожей, которую она теперь тщательно скрывала под пудрой и высоким воротом строгого платья. Неуклюжие костыли сиротливо стояли в углу спальни, немые свидетели ее недавней слабости, и она старалась не смотреть в их сторону, словно боясь, что одно воспоминание о них вернет ей прежнюю беспомощность. |