Книга Между строк и лжи. Часть I, страница 94 – Елизавета Горская

— Мисс Харпер, мистер Уиттакер! Какая приятная встреча! — пророкотал он своим бархатным баритоном, слегка кивая головой. — Рад видеть вас на приеме у нашего доброго друга Джонатана. Надеюсь, вы приятно проведете вечер. Мисс Харпер, вы сегодня особенно… элегантны. Черный цвет вам к лицу, хотя, признаюсь, несколько неожиданно видеть его на столь юной особе вне траура.

В его словах сквозил плохо скрытый намек на ее недавний визит в его кабинет и, возможно, на ее «неподобающее» для молодой леди любопытство. Вивиан почувствовала, как краска бросается ей в лицо, но заставила себя улыбнуться как можно невозмутимее.

— Благодарю за комплимент, сенатор, — ответила она ровным голосом. — Иногда хочется отдохнуть от ярких красок. К тому же, черный так практичен… для работы.

— Для работы? — Рэндольф удивленно приподнял бровь, но тут его отвлек подошедший знакомый, и он, извинившись, отошел, бросив на Вивиан последний долгий, многозначительный взгляд.

«Он все помнит. И не простил», — подумала Вивиан, провожая его взглядом.

— Кажется, наш сенатор не в восторге от твоего наряда, Харпер, — хмыкнул Дэш. — Или от твоего присутствия здесь в принципе. Нервничает старик. Видать, боится, что ты снова подслушаешь что-нибудь лишнее.

— Пусть боится, — процедила Вивиан, снова оглядывая зал.

И тут она увидела его.

Николас Сент-Джон стоял у мраморной лестницы, ведущей на второй этаж, и неторопливо беседовал с хозяином дома, Джонатаном Трасдейлом. Рядом с ним, глядя на него с нежной улыбкой, стояла хрупкая, изящная блондинка лет этак двадцати трех, не больше. Ее золотистые волосы были уложены в сложную прическу, а светло-голубые глаза казались почти невинными, если бы не едва уловимое выражение собственничества, которое проскальзывало в них, когда она смотрела на своего спутника. Это, несомненно, была его невеста, мисс Женевьева Кавендиш, — воплощение аристократического изящества и безупречного воспитания, идеальная партия для наследника рода Сент-Джонов.

На ней было вечернее платье того самого нового, чуть более прямого силуэта, что только входил в моду, знаменуя отход от прежних S-образных линий. Сшитое из мягчайшего, струящегося шелкового атласа цвета слоновой кости, оно переливалось в свете люстр, словно жидкий жемчуг. Завышенная талия в стиле ампир, подчеркнутая широким поясом из той же ткани, деликатно обрисовывала ее хрупкую фигуру. Мягко задрапированный лиф с умеренным квадратным вырезом был изысканно расшит мелким речным жемчугом и серебряной нитью, образуя тонкий, едва заметный цветочный узор, который мерцал при каждом ее движении. Короткие рукава-крылышки из невесомого, почти прозрачного шифона или кружева, также тронутые серебристой вышивкой, лишь слегка прикрывали плечи, оставляя руки обнаженными до самых шелковых перчаток цвета экрю. Длинная юбка ниспадала прямыми, плавными складками, обрисовывая фигуру без излишней пышности, и сзади переходила в изящный шлейф, который тихо скользил по натертому до блеска паркету. Платье было воплощением новейшей парижской моды и деликатной, почти невинной роскоши, идеально подходящей для молодой невесты одного из самых завидных женихов Бостона.

Сам Николас, как всегда, был безупречен — в идеально сшитом черном фраке, белоснежной сорочке с бриллиантовыми запонками, с гордой осанкой и непроницаемым выражением лица. Он держал в руке бокал шампанского, но, казалось, не замечал ни музыки, ни оживленной толпы вокруг, ни даже прелестной девушки рядом с собой. Его взгляд был отстраненным, почти отсутствующим.