Книга Рябиновый берег, страница 107 – Элеонора Гильм

Улыбками сыт не будешь. Она зачерпнула похлебки – самую малость, налила в миску – и поморщилась от ее духа. Отломила каравай – темный, пшеницы-то не осталось. Даже в Верхотурье, сказывали, нет ее. До осени не сыскать, до государева жалованья. Она перекрестилась и принялась за еду.

— Ромаха, ты Бога-то не забывай за пищу благодарить, – тут же напомнил младшему Петр.

Тот фыркнул тихонько, но все ж послушался.

— Господи, спасибо тебе за пищу нашу, – частил Ромаха.

А Нютка под ту скороговорку побежала в куть и там распрощалась с тем, что съела.

Боле она и крошки проглотить не могла. Вымыла судно – руки-то худо слушались, убрала избу и, словно не было бабьих дел, легла на лавку, подобрала под себя ноги, закуталась в тулуп, хоть в избе было с утра топлено.

— А ежели у нее хворь, как у Богдашки? – доносилось до нее смутно.

— Рыба прогоркла, оттого все, – успокаивал братца Петр.

— Оглоблю просить надобно…

А дальше все расплылось.

Просить совета у Оглобли не пришлось. Следующим утром проснулась Нютка здорова, весела, будто ничего и не было. Казаки, подговоренные Петром, каждый день ходили на реку с удами и часто приносили свежей рыбы – мелких окуней, пескарей да ельцов. Нютка и Домна ее варили, тушили в латках. Тем и спасались.

На Юрия Вешнего^[59] в острожек нагрянули гости. Петр стоял у больших ворот и загодя разглядел обоз из нескольких саней на ледяном покрове Туры.

— Не боятся ведь, лихачи, – пробормотал, точно старик.

Годовальщиков, сборщиков ясака, промышленников и иных людишек не видать до самого вскрытия реки. Редкий гулящий пойдет по весеннему льду или направится по берегу – там и каменистые осыпи, и заросли кустарника, и иные пакости, осложняющие дорогу.

Издали видны были раскидистые оленьи рога, раздавались мычание и характерный стук^[60], кричали погонщики в высоких шапках. Видно, загодя предупреждали острожек о своем появлении.

«Гость в дом – Бог в дом», – говаривали в местах, где родился Петр. Но чуял он, всей кожей чуял: в тех санях – недюжинная угроза.

Тати, соратники Дюка? Служилые из Тобольска? Купцы, люди новые, местных обычаев не знающие? Так можно было перебирать без конца и края.

Наконец сани остановились, олень, запряженный в первые нарты, негодующе рыкнул. На землю соскочил мужик с тощей бородой. Молодой, сразу понял Петр.

Мужик стянул шапку, стукнул ичигами о наст и крикнул во всю мочь:

— Эй, служилые, расселись там. Открывайте ворота!

За спиной Петра уже собрались все казаки, что остались в остроге. Он был за старшего – Трофим с Егоркой Рылом и Пахомкой ушли на промысел.

— Язык бы подрубить, – хмыкнул Афонька. – Разговорчивый больно.

Незваный гость не унимался:

— Спите, что ль, после обеда? Эй, служилые!

— Кто такие? Что надобно вам?

Петр сказал сухо, да с намеком: мол, наглецов не ждем. Но молодой и глупый принялся хорохориться, называться слугами важного человека. А когда назвал он имя, то казаки уставились друг на друга, точно услышали что-то невообразимое.

Петр, растеряв спокойствие свое и силу, открывал ворота. И засов медленно покидал петли, не желая пускать гостей.

* * *

Молодой наглец оказался у них за старшего. Среди людей его были и постарше, ровесники Петра. С ними казаки сразу затеяли дельный и обстоятельный разговор: до каких земель ходили; не слышно ли об измене ясачных людей; что известно про нового тобольского воеводу, боярина Сулешова^[61], татарина, будто бы крутого нравом и должного заняться устроением Сибири.