Книга Волчья ягода, страница 110 – Элеонора Гильм

— Аксинья, они… я ничего… а они-то! Господи, прости! – Отец Евод в одной рубахе выскочил на крыльцо и лишился всей степенности и важности.

— Отец Евод, где Сусанна?

— Забрали они ее, недавно забрали.

— Кто забрал? Кто? – Аксинья знала, что нельзя пускать к сердцу лютую стужу, что надо сейчас говорить, выяснять, действовать.

— Богато одеты. Одного из них знаю, с Лукашей венчал. Ухмылка такая у него, беззубая, разбойничья. Мамона^[96], прости Господи… Налетел, сказал, что хозяин велел дочь привести.

— Дочка, дочка моя… – Тьма наступала на Аксинью, и сил сопротивляться ей не было.

Лишь на следующий день разлепила она опухшие от слез глаза. Смочила водой пересохшее горло. Отец Евод утешал ее, читал молитвы, призывал к смирению:

— Бог послал тебе испытание. И ты должна с мужеством нести наказание и молиться. И через многодневное покаяние укажет Господь тебе путь.

Аксинья выла и царапала ногтями стены, и молитвы застревали в ее горле. Наказание слишком велико, чтобы она смогла его пережить.

После передышки отец Евод снова начал душеспасительный разговор:

— Диавол овладел твоей душой, Аксинья. Ты хулишь людей, забравших твою дочь, ругаешься так, что не пристало женщине. Покайся.

— Уходи, батюшка. Две седмицы ты у меня живешь.

— Выгоняешь меня?

— Нет, прошу тебя. Не покаюсь я, и нет мира в душе моей. Ненавижу я его люто, и… Лучше вам уйти.

Отец Евод собрал свой нехитрый скарб, перекрестился перед образами, вздохнул, словно не хотел он покидать знахаркину избу.

— Покайся перед отцом дочки своей. В ноги ему падай – вот тебе мой совет, – на прощание сказал и тихо закрыл дверь.

Она осталась одна в своем безумии.

Аксинья проснулась задолго до рассвета и краткий, словно жизнь снега на горячей печи, миг радовалась пробуждению. Сейчас она сложит дрова в печной зев, высечет огонь, покормит кур, съест краюху вчерашнего хлеба, разбудит дочь…

Аксинья благодарила новый день и Госпо… И память ее споткнулась, и вывернуло ее всю наизнанку от огненной мысли: нет дочери, нет! Как могла она забыть, как могла позволить безмятежности овладеть своим разумом.

Строганов.

Кровопийца. Изувер. Украл дочь.

Она застонала и перевернулась на другой бок. Еще пара часов сна ей не помешает. Потребуется много сил, хитрости, мужества, черт знает какой изворотливости в наступавшем дне.

Нечисть.

Злыдень.

Брыдлый^[97] вымесок.

Она ворочалась, словно старуха, и перебирала все ругательства, что хранились в голове ее. Она говорила их вслух, точно помешанная, и не стыдилась худоумия своего.

Шаврик^[98].

Славных этих слов не вспоминала с той поры, как играла с еловскими мальчишками, как спорили они, кто изрыгнет больше обзывательств. Оксюша и Ульянка всегда выигрывали, и парни отдавали им пряники или подставляли лбы для щелчков.

Сейчас успокаивала она себя смешными иль непотребными словесами, и каждое из них подходило Строганову. Знала Аксинья, что только закончится внутри ее перебор кличек для Нюткиного отца, как завоет она белугой, закричит раненой медведицей, закаркает злым вороном.

Кромешная тьма чуть отступила, в избе можно различить и стол, и печь, и сиротливую лавку, где спала дочь.

Захлопала крыльями Степашка. Почему Аксинья так и не свернула ей шею? Светлая, крупная курица исправно несла яйца, кудахтала на соседок, и всем была хороша, кабы не ее тезка.