Онлайн книга «Волчья ягода»
|
— Вроде Настюха худая да легкая, а тащишь, точно пятипудовый мешок, – еле проговорила Прасковья. — Уморить девку хотела, нарочно. Сознавайся, – задыхалась Аксинья. — Молчи ты, – испуганно оборвала ее хозяйка. — Знаю, что золовка – злая головка. Но ты точно царь Ирод, что младенцев убивал. — Ирод, говоришь, – Прасковья говорила все быстрее, и ее плевки летели Аксинье в лицо. – Невестка моя опять урода родит! Он сразу умрет или пару лет повременит. Где сил взять, чтобы вырастить всех? Своего сына на ноги поднимать надо! — Доченька моя, лапушка, – дородная Татьяна, старостиха, заскочила в избу и прижала к себе Настю. Тихая, безропотная, всегда пряталась она за спиной мужа Якова, и Аксинья припомнить не смогла бы сейчас последнего слова, сказанного ей. Другая мать давно бы выдрала последние космы Никашке, настроила мужа против залетной семьи, что ввергла голубку ее в несчастье супружеское и материнское. Старостиха слова худого Прасковье не сказала, мягкая душа. — А почему такая холодная? Замерзла? Бедная ты моя, – Татьяна грела ее руки, стащила с себя платок и укутала голову и шею Насти. — В бане заморозить ее хотели, – сказала Аксинья, выбросив последний ломоть их с Прасковьей дружбы. И тот давно плесенью покрылся. — Худой ты человек, Прасковья. Господь, прости меня, – сказала без зла, будто с удивлением Татьяна. — Мамушка, ты тут? – Настя очнулась от забытья и через силу улыбнулась. — Прасковья, давно рожает Настя? — Так с утра вроде. Она спозаранку, со вторыми петухами орать начала. — А я не нужен вам? Можно я на реку пойду? – подал голос Павка. О нем забыли в суете и обвинениях. Все, кроме Насти, не сдержали улыбки. Бабье царство закабалило мальчонку. — Иди, да к вечеру возвращайся. — А-а-а, – Настя дождалась, когда Павка закрыл за собой дверь, и зашлась раненой птицей. – Не могу уже! Не хочу-у-у! Из последних сил она пыталась вытолкнуть ребенка из себя, и кричала, и губы искусала в кровь, и ругалась такими словами, что свекровь ее морщилась, точно от удара кнутом. Лишь глубокой ночью Аксинья приняла ребенка, и шейка его обмотана была пуповиной. Быстрый взмах ножа, перевернутое вниз тельце, резкий удар по гузке – ребенок молчал. — Говорила я, ничего хорошего, – причитала Прасковья. — Богоматерь, помоги ты дочери моей, – шептала старостиха. — Да кричи ты, давай! – Аксинья тряхнула младенца, и тонкий крик залил избу светом. – Девка родилась! Настя лежала, смежив веки, и щеки ее ввалились, и рот обметало от невозможного напряжения. — Неужели померла? – спросила Прасковья. Аксинья прижала руку к Настиной груди: — Спит невестка твоя. Умаялась. Аксинья вышла из Прасковьиной избы, когда холодное солнце уже осветило заснеженные сосны, согнувшиеся березы, укрытые белым одеялом дома, сараюшки, бани. Снег переливался в лучах солнца и белизну свою сменил на кипрейную свежесть. Аксинья, уставшая после бесконечной ночи, оставила за спиной бессилие, шаг ее стал упругим и младым, и руки не наливались тяжестью, и в сердце цвела надежда. И Настя наберется сил, и дочка ее выживет, и, упрямая, как все бабское племя, освободится от хворей и пакостей, что наслал Бог на Никашкино потомство. И Строганов не посмеет забрать Аксиньино дитя. Она подходила уже к избе своей и знала, что лишь зайдет домой, прижмет к себе дочь, вдохнет ее запах, пригладит каштановые пряди и… |