Книга Волчья ягода, страница 106 – Элеонора Гильм

— А из занимавшихся чародейством довольно многие, собрав книги свои, сожгли перед всеми, и сложили цены их, и оказалось их на пятьдесят тысяч драхм^[95], – батюшка поднял глаза от Библии и воззрился на Аксинью, и радость источало его лицо.

Не глядя на книгу, он продолжил:

— С такою силою возрастало и возмогало слово Господне.

Она подошла ближе к печи, бросила взгляд на стены, и увиденное принесло за собой волну жара и ярости. Все пучки, что развешаны были за печью, у поставцов, возле лавок, на двери в погреб, – все пропали. Драгоценные связки девясила, подорожника, пижмы, кипрея, тысячелистника, мать-и-мачехи, бадана, крапивы… Редкие побеги травы под названием «царские очи», что исцеляет глаза. Зверобой, что не только лечит, но и оберегает от нечистой силы. Корни одуванчика, лопуха и шиповника.

Она резко открыла печную заслонку, и пахнул в лицо ей сладкий, пряный жар от горящих в пламени трав. Она попыталась вытащить корни аира, но они обдали жаром, и она без крика отдернула руку.

— Да ты, батюшка, что ж ты наделал-то? Зачем сжег все? Зачем? – повторяла она и чувствовала, как вскипают слезы.

— Мамушка, отец Евод поступил тебе во благо, во спасение. – Нюта подошла к матери и погладила ее спину, словно успокаивала малого ребенка.

— Что? Дочь, ты… ты с ним?

— Объяснил батюшка мне, что знахарство ведет тебя в ад, мамушка, – Нюта говорила тихо и спокойно, каждое ее слово хлестало Аксинью, словно крапивная поросль.

— Ад? Я людей врачую, я помогаю им, я хвори одолеваю. Зойку, подругу твою, с того света вытащила.

— Гордыней ты объята, Аксинья, и бесы ликуют за твоим левым плечом. Устами дочери мудрость к тебе льется, а ты не слышишь, отворачиваешься суетно. Не ты и бесовские снадобья людям помогают, а Божья милость. Ты святотатствуешь, Аксинья!

— Поди вон из моей избы, священник, – Аксинья чувствовала, что скоро гнев ее выйдет из границ, и отец Евод на шкуре своей ощутит его силу. Забыла о сане и священной благодати и видела в батюшке лишь чужака, осквернившего ее избу.

— Мамушка, успокойся, помолись, – уговаривала ее дочь, и Аксинье, пережившей множество горестей, потерь, казалось, что наступил самый страшный день в ее жизни.

— Я прощаю тебя, – спустя долгие часы ободрил ее батюшка. – Ты не ведаешь, что говоришь. Я помогу тебе найти себя и отказаться от сатанинских промыслов.

— Какая доброта, – ответила Аксинья, и пересохшие губы беззвучно добавили слова, которые нельзя ни вслух, ни внутри сердца своего говорить человеку. Но она повторяла их всю ночь, и спасение было от нее далеко, словно дно речное от купола небес.

Сгорело то, что собирала она долгими летними днями. То, что сушила с молитвами и приговорами. Отец Евод знал, куда ее ужалить, и оба укуса святого змея оказались слишком болезненны.

Травы – ее гордость, дело, спасение и радость для страждущих. Они сожжены во славу отца Евода.

Нюта – ее плоть и кровь, счастье и благословение для той, что не заслуживает их! Как поп смог овладеть разумом дочери, как настроил ее против матери?

Аксинья искала понятный ответ, и голова ее занята была день и ночь мыслями о дочерином предательстве. Она находила тьму оправданий: и мала еще, и не крепка разумом, и доверчива, и открыта перед голосом человека, наделенного властью не мирской – духовной. Но через ворох отговорок и доводов пробивался тихий горестный звон: предала ее дочь, кровь ее, счастье и наказание, предала и не поморщилась.