Книга Волчья ягода, страница 130 – Элеонора Гильм

— Сказал я отцу твоему и брату, что не хочу тебя в жены брать. Не нужна мне жена… – он замолк, точно искал рассыпавшийся под лавкой горох, – предательница.

— Ефим, не вини меня за прошлое. Я сама не своя была, точно помешалась: мыслимое ли дело, из-за меня человека убили.

— Того человека убить надобно было сто раз и лишь на сто первый в ад отправить.

— Ты мог рассказать все Якову, он бы по справедливости поступил!

— А доказал бы вину Никашки? Каким бараном? Слово девки против его слова… Кто бы поверил?

Нюрка склонила голову пред мужем и вспоминала тот дурацкий разговор, что разрушил ее любовь и жизнь.

* * *

Сколько корила она себя за болтливость и малоумие! Сколько раз проклинала второй день разгульной свадьбы Голубы и Лукерьи Репиной! Случилось то, чего так жаждала Рыжая Нюра: крупный, взрослый, опасный Ефим зажал ее в темном углу отчего дома, среди прохудившихся горшков и старых сундуков. Его сухие губы так жарко впивались в нее, руки так безжалостно задирали одежду, вся она так захвачена была горячей вьюгой, что сливает воедино парня и девку, что даже не вскрикнула, не пожаловалась любимому, не испугалась – стала женой, чего здесь бояться-то?

Ефим враз поменялся, из насмешливого и наглого красавца обратился в заботливого жеребца. Он не отходил от Нюрки, улыбался лишь ей, и в каждом его взгляде читала она воспоминание о перестуке горшков в клети и жарком шепоте.

— Ты когда руки моей пойдешь просить? – не смолчала она, знала же: без этого теперь никак нельзя.

— Так завтра спозаранку и пойду. Или к обеду? Или вечером? Когда лучше? Нюрка моя, сладкая егоза…

— Ты счастливый теперь? Счастливый? Скажи, Фимка. Во мне никогда не было такой радости, за всю жизнь. – Она вглядывалась в его лицо, и готова была гладить каждую морщину, каждую оспину на левой щеке.

— Хорошая ты девка, Нюра, такая мне нужна… А счастье… За брата своего, Кузьму, за слезы материны отомстить – вот счастье было бы, – говорил с ней, точно со своей душой наедине был.

Нюрка даже не обиделась, что не считает Ефим их безоглядное единение счастьем. Мужики – поросль другая, на бабью не похожая, эту истину Нюрка знала давно.

— А если скажу я тебе, кто злодей, кто брата твоего уморил, ты шибче меня любить будешь? – Нюра говорила несерьезно, игриво, точно баловалась, а не тайну открывала.

— Знаешь? Говори! – Фимка подошел к ней совсем близко, но губы его сейчас не собирались прижиматься к ее устам, он весь стал словно зверь, что чуял добычу.

— Пошутила я, не знаю ничего толком. Я дразнила тебя… Ефим, ты чего? – Нюра бормотала глупости и с радостью бы убежала сейчас из темной холодной клети.

— Ты со мной, Нюрка, игрища не затевай. Знаешь – говори, нет – дура, если решила о таком, о смерти брата моего шутить.

— Не дура я, и не шутила вовсе. Ты почему так говоришь-то со мной? Словно чужая тебе, словно не суженая твоя.

— Суженая, суженая. Говори, Нюра, не томи душу.

— Видали мы… Я, Зойка мелкая да Аксиньина Нютка… Из лесу шел один из наших, еловских…

— Кого видали? Да говори ты уже!

— Никашку я видала, он из лесу шел, мех с березовым соком тащил. Оттуда шел, где на следующий день Кузьму нашли… И странный он такой, мутный… Слухи про него худые ходят. Но ты меня не слушай. Померещилось нам, не видели мы ничего… Не виноват Никашка. Я отцу рассказала потом, а он мне: «Мало ты знаешь, чтобы человека в злодеянии обвинить».