Онлайн книга «Волчья ягода»
|
Знала ли она, безмужняя жена, знахарка, ведьма и грешница, когда шла посреди холода в Соль Камскую, что все закончится жаром плоти? Думала ли о Степане Строганове как о полюбовнике? Надеялась ли соблазнить его, заманить в тенета[114] свои, окутать собой? Она боялась его гневных речей, ненавидела его уверенность и многовластие, она бежала от Степана, словно от низового пожара, проклинала свою слабость и тот сердечный всхлип, когда окуналась в синие глаза и слышала низкий голос. Где-то там, в самом дальнем закутке души, жила крохотная васильковая надежда. Какая девка или баба, наивная, дурная, не надеется на лучшее? Можно сколь угодно взращивать в себе равнодушие и презрение, мнить себя мудрой и рассудочной… Но для каждой лебеди найдется тот белокрылый лебедь, что украдет у нее всю мудрость. Аксинья добилась своего, пробудила в Степане память о прошлом, и сквозь злорадство и торжество билось смятенное и кощунственное: «Господи, спаси». Его левая рука коснулась ее спины, ровно, без напора, как хороший хозяин гладит круп лошади. Давно забытое, проклятое, гибельное желание скрутило, и забилась она птицей в силках. Десница, неловкая, изувеченная, прижалась к бедру. Аксинья не могла уже вспомнить, когда кто-то последний раз вожделел ее, когда гладила ее тоскующее тело мужская рука. Проживала она самые сочные годы свои старухой, и любовь Семена оказалась пустяшной и бессмысленной. Степан не говорил ничего, не увлекал ее к постели, просто гладил спину, плечи, бедра, волосы, изгиб ягодиц, гладил ровно и ласково, точно кошка, что языком вылизывает детенышей, и Аксинья чувствовала себя котенком, что лишен был заботы и вернул ее на один краткий миг. Сусанне, Нютке, девять годков, значит, десять лет назад Степан Строганов вверг ее в грех. Проклятый… Аксинья подняла лицо и привстала на цыпочки. Ее губы хотели встречи с его ярко-красными губами, ее руки вцепились в его рамена[115]. А он все продолжал гладить ее плоть, и одежда Аксиньина казалась лишней. Мужчина подцепил подол, и женщина подчинилась ему, и бело-синей птицей опустилась на пол рубаха. Она забыла о дочери, об обидах и долгих одиноких ночах, о своих страхах и его насмешках. Сейчас существовал лишь Степан, и его непритворная ярость, и руки, что не отрывались от нее. Его язык дождался своего часа, и вторгся в ее рот, и оглаживал зубы без ласки, уже с яростью, что больше пристала Степану Строганову. Давно забытый вкус, терпкий, словно корица, сладкий, точно вино, кружил ему голову, и он выкинул на задворки все накопленные обиды и обвинения. Грудь охотно ложилась в его левую ладонь, ее спина выгибалась под его руками, ее ноги вплетались в него, и вместо того, чтобы оседлать ее, как кобель суку, без пощады и ласки, он продолжал мучительные движения и злился на себя за слабость. Она не стонала, не кричала в отличие от гулящих девок, что желают оправдать своими воплями высокую цену. Знахарка громко дышала, вцеплялась в него, точно умирающий, всхлипывала, когда его шуя становилась слишком нахальной. Хотя о каком нахальстве может он говорить? Она вторгалась в его дом, опаивала его зельем, вертела им, словно безусым Ванькой-дураком – напоминал он себе, бессильному. Змея. Гадюка. Ехидна. Степан стянул порты и рубаху и прижался к покорному телу. |