Книга Волчья ягода, страница 80 – Элеонора Гильм

— А он смешной, – Нюта хлопала сонными глазами.

— Кто? Щенок?

— Нет, Хозяин. И глаза чудные у него, синющие.

— Иди умывайся, скоро мы домой поедем.

— А я домой не хочу.

— Кто тебя спрашивает-то? Розги решила отведать?

За утренней трапезой доедали остатки вчерашних яств. Голуба хмуро глядел на Аксинью, но разговора не заводил.

Лишь в пути, под мелким, накрапывающим дождем Голуба высказал:

— Говорил я тебе, будь ласковее да покорнее. Вымесок! Да как ты такое вымолвить-то посмела! Была бы ты мужиком, уже бы не ехала со мной, а в земле с миром покоилась.

— Не могу я, Голуба, смотреть на него, у меня все переворачивается от…

— Да не знаю я, что там у вас с Хозяином переворачивается, но ведете себя оба, словно малые дети. Договорились бы миром, и всем жить проще было. Зачем ты сонного зелья ему подмешала, знахарка?

— Не подмешивала я ничего, не клевещи на меня.

— Прав Степан.

— В чем он опять прав, Хозяин твой?

— Ты нижнюю губу прикусываешь, когда врешь.

— Близки вы с Хозяином, словно и не слуга ты ему, а…

— Брат он мне. Много дорог рука об руку прошли. Много ты о Степане знаешь?

— Ничего я не знаю, и нет в том надобности.

— Утром он был зол на весь белый свет. Жди, как будет он из Сибири возвращаться, ближе к зиме, так позовет тебя с дочерью. И что с тобой сделает, неведомо мне. Тогда узнаешь, – непонятно и страшно посулил Голуба.

Он довез Аксинью и дочку ее до тропы, что вела к знахарской избе, обнял Нюту на прощание, ущипнул любопытный нос.

— А вы о ком говорили? О Хозяине?

— Нюта, не зови его так.

— Ты так зовешь, и Голуба зовет, а почему мне нельзя? А когда мы к Лукерье в гости поедем? Она обещала меня по Соли поводить, и в церковь большую, и на базар хочу!

— Нюта, молчаливый рот – золотой рот. – Дочь умолкла.

Аксинья помнила, какой радостью наполняли ее прогулки с отцом по городским улицам, по торговым рядам, молитвы в Свято-Троицком соборе… Теперь дочь ее унаследовала живость ума, любознательность матери и настойчивость, она стремилась познать тот краешек мира, что доступен был обитателям Усольского уезда. А суровая мать обрывала на полуслове, кричала, скрывала свои тайны под тремя покровами.

Нюта завизжала, забыв о своих обидах: прямо на тропе, на поросших буро-зеленой травой кочках росли желтые маслята. Яркие, солнечные, словно летник, одолженный Лукерьей. Аксинья поглядела на свое рванье и вздохнула. Тело помнило чудный наряд из мягкого, словно весенние травы, полотна, тосковало по нему, словно по ласковым мужским рукам.

Дочь носилась по тропе, с упорством белки обшаривала кусты и заросли мелкого березняка, распугала всю окрестную живность. Скоро грибов, свежих, мокрых от недавнего дождя, она собрала столько, что они складывали их в подолы. Аксинья предвкушала, как будет запекать грибы с репой в горшке.

— Скоро поедем в Соль Камскую, скоро, дочка, – выдавила из себя Аксинья, а дочь уже и забыла, о чем спрашивала.

Настойчивый Строганов не оставит в покое Аксинью и Нюту. Не посадить его в плетеный короб, словно курицу Степаниду. Не усыпить его, не отравить, не отвадить от дочери. Лелеяла она надежду, что поверит Строганов лжи об отцовстве Григория, что отступится от дочери.

Сусанна не сын, не наследник. На что мужику дочка? Так, для душевной услады, для развлечения. Весь толк от нее исчерпывался тем, чтобы выдать за нужного человека – как Василий Ворон хотел выдать когда-то Аксинью за Микитку. На что Строганову Сусанна, Нютка, знахаркина дочь?