Книга Волчья ягода, страница 81 – Элеонора Гильм

Подмешала Аксинья ему волчью ягоду^[82]. Глафира, мудрая наставница, шептала много лет назад, что наделено растение тайным свойством: о чем человек думал, чего хотел перед колдовским сном, все исчезало из памяти его. Малая капля снадобья – и память чиста. Аксинья в подобные чудеса не верила, но здесь ее разум не устоял перед соблазном. Ведьме – ведьмины прибаутки.

А если волчья ягода не поможет, Аксинья должна искать иной путь: стелиться, словно утренний туман по Усолке, обволакивать, окутывать, просить милости, целовать сафьяновые сапоги, если понадобится.

Перед Евфимией Птичьей косткой^[83] еловские парни и мужики расставляли силки на глухарей. Дело нехитрое, да муторное: дужки из можжевельника смастери, прочный конский волос с пенькою скрути в жгут да в дужки продень. Насторожи в таком месте, чтобы птица или зверь не сторонились ловушки и мимо петли-душительницы не прошли. В ранешние сытые времена силки ставили мальчишки да парни: несерьезное для добытчика дело, дичи мало да мороки много. Куда лучше с луком да копьем на крупного зверя идти. Но с началом Смуты любая дичь, принесенная из лесу, могла спасти семью. Силки, не требовавшие особой мощи и хитроумия, стали излюбленным способом промысла.

Илюха, старший Семенов сын, спозаранку пошел проверять силки, чтобы до полуденного солнца собрать добытое. Несколько лет он, сопливый мальчишка, слыл в семье за старшего: отец ушел на защиту Московского государства, оставив жену да детей на милость Господа и односельчан. Илюха научился выискивать мед диких пчел, ходил искусанным и опухшим, но сытым; добывал рыбу отцовыми снастями; охотился лучше иных мужиков, сноровисто устанавливал силки.

Желтая листва вкусно шуршала под ногами, в сплетении сухих трав таился первый иней. В животе Илюхином забурлило: проснулся он раньше матери и отчего-то поленился вытащить из печи кашу со вчерашним хлебом, рвался в лес. Сейчас он пожалел о своей глупости.

Илюха ставил силки в самых ягодных местах, и пару раз сталкивался лоб ко лбу с парнями из соседних сел. Есть поговорка: бодливой корове Бог рогов не дал. Да проглядели наверху: Илюхе, норовистому бычку, даны были крутые рога, и нрав, и упорство, и наглость бескрайняя. Уродился бы в коровьем племени, переборол бы всех сородичей с малолетства или давно лежал в сырой земле.

Илюха с детства знал самое важное – то ли от бабки Маланьи, то ли само собой в голове его поселилось. Должен он быть самым первым, проворным, сметливым, спуску никому не давать и обиды не спускать. Отец, Семен Петух, от правды сыновьей был далек – слишком мягкий, податливый, без крепкой руки и веского слова.

Отец… Раньше Илюха осуждал его за шашни с Аксиньей, деревенской знахаркой, злостью огненной полыхал. А как пришел он с ополчения московского, так Илья жалостью проникся к нему: стал отец растерянным, точно увечный на паперти. Месяцы проходили, к родителю вернулись здоровье и твердая поступь, но хитрым своим сердцем Илюха чуял, что он превзойдет отца в хозяйской хватке и преуспеет в жизни. «Уже на голову превзошел», – хвастал он пред самим собой.

Он кружил, проверял добычу: первый силок насторожен возле высокой черемухи с потрескавшимся стволом – пустой. Второй в гуще черносмородиновой поросли, где любили кормиться молодые глухари. Петля сорвана да закручена узлом, словно в насмешку над Илюхой. Третий силок, та же беда: ни глухаря, ни конского волоса, все разломано и опаскужено не зверем, а ушлым человечишкой.