Онлайн книга «Время ласточек»
|
Глеб присаживался на корточки возле старика, они заворачивали самосад в «Голос района» и затирали про прошлую жизнь на селе. Почему-то ни у кого из стариков не было чувства, что сейчас идет совсем новая и тревожная историческая эпоха. Они жили во вневременном пространстве, уже рождаясь деловыми и старыми. В это их пространство ложились древние умения и смекалка, ловкость и цельность, оборотливость и немногословность и много чего другого, что сейчас в русском человеке уже почти вымерло. Не было в их сознании ни вождей, ни моды, ни мнений, ни пропаганды. Они выносили бытность свою безропотно, с тех времен, когда жили еще под панами. В укладе здешней жизни из нового было только электричество, да и то с шестьдесят шестого года. До этого учились при керосиновой лампе, а для другого электричество было не нужно. Как бы они тут ни жили, при царе или при президенте, ни вид, ни спокойный образ мыслей их не поменялся, за исключением нанесенной извне шелухи, которая все равно не освободила бабок от платков и не заставила местных мужиков носить шорты. Под страхом смерти они бы не сделали этого. Но неминуемый слом уже висел над всеми сельскими жителями, и приходила страшная мысль о том, что они последние. Последние знающие земляную и полевую работу, последние, кто держал в руках конопляные холсты, последние, кто стирал золой и мыльнянкой, последние, кто мазал хаты лошадиным навозом, кто таскал с паев вязки сена, косил отаву, сидел голым задом на земле, проверяя срок посадки… Век согнул их, но не сломал. И спасти все это, удержать и преумножить могли только наследники, которые еще в семидесятые годы стали стаями рваться прочь из села, побросав родителей. Нет, не наследники они старой жизни, крестьянскому простому быту, не наследники они этому живому, но иссякающему ключу. Они все стали причастны к гибели того, что спустилось с неба вместе с молотом, серпом и мерой пшеницы в старородящем огне, когда люди не знали даже Бога. * * * Григорьич привел коня, и следом Романыч принес справу*. Глеб не дал Григорьичу пахать, живо припомнив первые его борозды и обматерив почем свет. Ржавый зуб плуга с серебристой окраиной взрезал уже затянувшийся портулаком* огород. Григорьич смотрел свысока, но не без удовольствия, как, совсем небольшой, Глеб рядок за рядком проходит огород, идет к нему, улыбаясь своему труду, ясный, как начищенный золотой рублик. Ах, сколько бы он смог, если б у него была хорошая работящая жена, мудрая мать и добрый отец… Григорьич даже чуть было не уронил слезу, в глубине души принимая Глеба как своего сынка, которого у него тоже никогда не было, – а вот он явился, ровно такой, какой сейчас нужен. Но Григорьич вернулся. В этом году, раз уж пришлось остаться в деревне зимовать, нужно было завести еще хозяйство. Перед отъездом в Антоново Григорьич у добрых соседей взял птицу на развод. Взяли три гуски и гуся, пятерых курей и петуха, трех утей и утака. Глеб на прощание обвел глазами комнатку, где они переночевали с Лизой. Без нее эта комнатка выглядела как пустой склеп. Закрыв хату и тепло распрощавшись с бабушками, Глеб и Григорьич, спрятав птицу в мешки и в багажник, поехали восвояси. На полдороге птицы, словно очнувшись, стали грохотать в багажнике. — Дядь Борь, надо посмотреть, что там… – сказал Глеб, – останови. |