Книга Время ласточек, страница 122 – Екатерина Блынская

Лизе звонила мать, но дома ее застать было невозможно. Она приходила поздно вечером, валилась спать, а уходила в рань.

В выходные Лиза спала, чтобы провести ночь в каком-нибудь клубе с Ленусью и ее подружками. Сестра взялась за ее воспитание от скуки и оттого, что часто сама не могла выйти за выпивкой. Лизе предстояло развлекать ее за доброту. За то, что вся семья учила ее.

Лиза покупала газеты с объявлениями о работе, но предательские вакансии не давали возможности учиться на дневном. А вечернее образование никто бы оплачивать не стал.

Как только Лиза впервые заикнулась о работе, Ленусь прошипела:

— Учись, пока я добрая! Или вали на все четыре и сама себя обеспечивай.

«Валить на все четыре» для домашней, прирученной к семье Лизы был вообще не вариант. Она не имела никаких наклонностей, чтобы пойти и найти себе «спонсора», как это было тогда модно. Опускаться на дно она не согласилась, предпочитая терпеть от родных их не совсем этичное обращение. Это могло бы продолжаться очень долго. Как минимум пять лет учебы… или пока она сама бы не нашла в себе силы что-то изменить. Но сейчас у нее не было сил ни менять что-то, ни меняться самой.

* * *

Октябрь тянулся своими дождями и осенней тоской, которая в городе была ничуть не ярче, чем за городом. В эту пору, когда в Москве было очень серо, Глеб замкнулся и тоже не хотел выходить никуда на работу.

Он сидел в холодном доме с матерью, ругался с Маринкой, которая бегала, задрав хвост, по селу и вела не очень-то добрый для девушки образ жизни, все время напрашиваясь на пинки и брань. Лелька брала ее с собой гулять и кататься с мужиками, и никто не препятствовал, потому что Маринка была упертая.

В душе Глеб жаждал или письма, или какой-то другой вести от Лизы.

Но она как под землю провалилась. Иногда Глеб задавал себе вопрос – думает ли она о нем вообще? И отвечал, что да. Не может не думать. Но ему тяжелей.

Да куда она денется, думал он. Родители тут. Ну, пройдет зима, весной она приедет, и он уговорит ее остаться. Все сделает для этого. Украдет и продаст десять-пятнадцать коней, накопит на дом, найдет работу… И будут они жить, ведь жизнь их тут. Хорошо будут жить! А может, вообще к бабке в Одессу уедут. Там ведь, в Кос-Слободке, дедов дом пустой! Заберут мать и Яську. И Маринку. Вот хорошо у моря им будет…

Так мечтал Глеб.

Каждая ложбинка в лесу, тропинка, холм, река и берег, пляж, магазин, луг, даже небо, хмурое теперь, напоминали ему о ней.

Он бы мог уехать в другое место, жить в соседнем селе. Но закрывал глаза, и снова видение душило его, как ночной кошмар. Одновременно сладкий и страшный.

Глеб просыпался в холодном поту. Курил в баночку, свесив ноги с кровати, смотрел в осколок зеркала на свое осунувшееся, узкое лицо.

Если мать не спала, он шел к ней. Читал, сбиваясь, Моэма или Цвейга – списанные из библиотеки книжки, которые притащил с мусорки, проезжая как-то с пастбища мимо.

Книжек было штук двадцать, и они были не столько зачитанными, сколько многострадальными в смысле многолетнего перекладывания с полки на полку сельской библиотеки, и, чтобы убить время, Глеб их клеил и реставрировал на веранде.

— Неужели тебе не интересна история Марии Стюарт и Босуэла? Это же прямо ваша история… – сипя больной грудью, говорила Аделина Ивановна, поджимая больные ноги под себя.