Книга Время ласточек, страница 121 – Екатерина Блынская

— Ужинать будем? – проворчал Григорьич, проходя мимо веранды. – Идите, молодежь, в лес… Смотрите, тепло какое… Можно гулять.

Лиза молча встала, отвернув лицо, прошла мимо отца. Мать была в доме, жарила рыбу на печке.

Глеб вышел следом.

— Ну, мы не прощаемся. Я через пару дней приеду, Глеб, ты начинай обшивать гараж, – протянул руку Григорьич.

Тот пожал ее и только кивнул. Потом обулся и вышел следом за Лизой, сорвал с гвоздя свой брезентовый плащ, в котором ходил пасти, и подобрал плеть, которую бросил на крыльце.

Лиза уже ждала его в огороде у черешни. Она не хотела выходить за ворота, чтобы лишний раз не прощаться ни с кем.

— Отченаш спрашивал меня какое-то время назад, что мы делали на меже… А мы смородину ломали, помнишь? Я тогда еще натряс в шапку летучих мышей, и мы смотрели, как по ним бегает какая-то насекомая дрянь…

Лиза невесело улыбнулась:

— Иди через огороды. И хватит.

— Пойдем на наше место, туда, где мы были… – сказала Лиза, уже вся бледная как молоко, с яркими от этой бледности веснушками.

— Нет. Ты хочешь себе добавить, чтоб совсем не всплыть? Там и остаться?

— Меня бы хоть рыбы съели. И ладно.

Глеб закурил. Он смотрел на Лизу как в первый раз, с насмешкой и интересом, с кривой улыбкой красивого рта. Он все понимал. Даже понимал, зачем тогда впервые поцеловал ее на обочине в озябшую от майского ветра щеку.

— Ладно, кохана, хорош грустить. Завтра мне працювать, а тебе танцевать.

Лиза приблизилась и поцеловала его в лоб.

— Правильно, как покойника, – сказал Глеб, печально выпуская дым в сторону.

Он хотел схватить Лизу, обнять ее, прижать к себе, как раньше, и завалить на ледяную траву, но только щелчком отбросил папиросу, повернулся и побрел по меже к своему огороду.

Лиза, замерзнув, тоже пошла.

Минуя отца и мать, она ушла в дальнюю комнату на диван и легла, укрывшись с головой одеялом.

— Лизавета, будешь ужинать? – крикнула Нина Васильевна из-за печки.

— Я сплю, не трогайте меня, – ответила Лиза.

До шести утра она не сомкнула глаз. Мать и отец сбивчиво храпели. Григорьич вставал курить, хлопал дверьми, а Нина Васильевна ругалась. Лиза лежала под одеялом не двигаясь. Подушка намокла от слез, которые лились бесконечно и безостановочно.

К утру, когда Григорьич выгнал машину, пришел Глеб. Лиза оделась потеплее, а он как был, так и, видимо, спал. Одетый и в плаще.

Он поцеловал Лизу в щеку, она тоже поцеловала его куда-то мимо губ. Он что-то хотел сказать, но Нина Васильевна толкнула его легонько в спину, и он махнул рукой.

Как только машина отъехала, Глеб молча ушел на кордон и не возвращался от Клоуна, пока не вернулся Григорьич.

Григорьич долго в Москве не гостил. Приехал быстро, привез полную машину старой мебели и позвал Глеба помочь разгрузить прицеп. Глеб пришел, смотрел в лицо Григорьичу, словно стараясь уловить какие-то вести, последние слова Лизы или хоть что-то. Но ничего не видел, Григорьич был, как обычно, смутен, противен, хитроват… И Глеб бросил эти взгляды, которые могли продать его чувства.

Первый день после приезда в Москву Лиза лежала в своей комнате.

Нужно было делать вид, что ничего не произошло. Что она прежняя. Что ничто не трогает ее.

Учеба спасла новыми друзьями. Пары до вечера не отпускали домой, и после института можно было еще ходить, бесконечно ходить по кафе или просто по улицам и переулкам. Москва была уникальным городом, являясь и лекарем, и лекарством, водя и запутывая страждущих по тем кругам, которые они выбирали сами.