Книга Время ласточек, страница 136 – Екатерина Блынская

— Да что ты, в самом деле, дичь какая… – засмеялся Глеб и стал разоблачаться в свете.

Минут через пять, когда уже, казалось, они оба провалятся в подпол вместе с кроватью, оленями и портретами осуждающих предков, бабка за шкафом в соседней комнате страшно захрапела и привычно ударила по табуретке ногой. А потом еще раз.

Глеб встал и, набросив на плечи лоскутное одеяло, вышел.

Бабка лежала и смотрела на него в темноте блестящими глазами.

— Иконку, иконку завесь, – проговорила она.

Глеб, обернувшись, увидел за спиной иконку в углу, против которой творилось сейчас всякое безобразие.

— Добре, баба.

— Ты чей?

— Антоновский я…

— Ишь, якысь пригожий…

Глеб подмигнул бабке, тронул ее за ледяную ногу, почувствовав, что она холодна как лед. Глеб скинул плечом одеяло и покрыл бабку почти до самых глаз.

— Гарный хлопчик, – повторила бабка, глянув на Глеба. – Дай бог тоби щастья.

Глеб вернулся к Фисе.

Среди ночи он проходил мимо бабки попить воды из ведра, та молчала.

Фиса спала и сопела. Под желтым светом лампы, засиженной мухами, лицо Фисы выглядело теплым и даже красивым.

Глеб сел на край кровати, стыдливо прикрыв Фисину наготу простыней с китайским рисунком, и долго глядел на нее.

Она была определенно лучше Лельки. А уж в постели – без базара лучше. Какое-то время его все это будет радовать. А потом что? А потом вернется Лиза.

Глеб выключил лампу и в темноте налил себе еще полстакана. Не закусывая, опрокинул самогон, обжигаясь им и уже на самом деле нехотя.

В темноте было непонятно, кто на кровати. Женщина и женщина. А вот так… И Глеб налил еще стакан. По шее пробежали колючие мурашки. Во мраке на кровати эта женщина приподнялась на локте, и посмотрела на Глеба, и что-то хотела сказать.

Он глядел в окно, наблюдая, как конь спит стоя, опустив голову. Где-то уже проснулись петухи.

Кровать скрипнула, и Глеб вздрогнул, почувствовав на плечах горячие, ползущие руки. Он схватил эти руки и, обернувшись, зажмурился.

«Проклятый запах телятника», – подумал Глеб, вспоминая Лизин хвойный и полынный лесной аромат.

— Не треба так. Не треба…

— Да треба… – глухо отозвалась Фиса.

— А я весною в армию.

— Я тебя ждать буду.

— Да-а… знаю я вас…

— А я буду. Буду!

Глеб вздрогнул, потому что эти слова были похожи на правду. Подняв Фисино худое тело, созданное для скакания, бегания или работы, он молча отнес ее на кровать и, вернувшись к столу, выпил еще.

Фиса использовала эти встречи, все больше сжимая на Глебе удавку, все взнуздывая его, как горячего коня, через почти невыносимую горячку своей любви.

Бабка уже устала слушать их за своим шкафом, и как-то они допекли ее до того, что она опрокинула ногой поганое ведро, чем вызвала в Фисе бурю отрицательных эмоций.

Глеб опять был временно без работы. Он на неделю переехал к Фисе, которая с трудом вставала в пять утра и на велосипеде тащилась в колхоз, с черными кругами под ледянистыми глазами, абсолютно глухая к жизни вне дома.

Она перестала гонять мужиков, девок и баб. Улыбалась своему, сидела над амбарными книгами, записывая скоро, часто и машинально, сколько загрузили, сколько отправили, сколько на сев, сколько на семена, сколько в оборот, каких коров куда распределить.

Глеб сколотил загородки для птицы, пережег мусорные ясени на огороде, поскородил подмерзающую уже землю, уже взятую щитом поганой травы, которую тут называли «серуха». Потеплело к концу ноября, словно вернулся сентябрь, а Глеб успел наладить хозяйство, успел все прикрутить, сколотить, прибить, приладить.