Книга Время ласточек, страница 139 – Екатерина Блынская

Дальше она говорила, говорила, обсуждала что-то прочитанное в «Комсомолке», а Глеб молча слушал и почему-то с некой даже нежностью вспоминал треугольничек Фисиного декольте.

Эти скупые солнцем ноябрьские дни казались ему последними. Может быть, он был отчасти прав. Последние в этом измерении. Но в другом они будут длиться еще, течь, как плавленый битум.

Глеб приходил в сенник и падал в сено. В то самое место, где слышалось дыхание Ревы, у которой он отнял маленькую Муху. Но Рева его простила. Простила ему самое страшное. Почему же он не может сам себя простить? Отпустить Лизу, понять, что все кончено…

Глеб ходил в райцентр пешком, через лес, старательно выглядывая те лужи, которые широко выгрызли песчаные бережки.

Глебу было печально, что сейчас нет никакой войны и он не может насильно уйти отсюда, бросить законно мать, сестру и брата. Чтобы совесть не душила.

В конце концов, это ведь их жизнь. И не он выбирал им ее.

Если бы он заглянул чуть вперед, лет на пятнадцать, он бы понял, что его мирные тяготы напрасны.

У москвичей все будет прекрасно. Да и как иначе… Скоро, совсем скоро они уедут и уже не вернутся сюда. Лиза отучится и выйдет замуж за мужчину постарше. И тоже найдет какое-то успокоение в семейной жизни.

Яська умрет в двадцать три года от наследственного туберкулеза.

Мать от него же.

Маринка убежит отсюда, но не от своего страшного конца.

Да и у Глеба не выйдет жить по-человечески. После армии он женится, жена родит ему двух сыновей… Но что-то будет ему мешать, всю жизнь мешать. Может быть, самогон, может, еще какие-то душевные недоли.

По злой иронии судьбы убьет его дедовский штык-нож. Тёма. Главный друг и брат, как Глеб представлял его Лизе, – попадет в руки Борьке Гапалу по пьяни.

Один только Адоль переживет еще всех. Даже Ватрушкину мать, на которой женится, когда она станет «черной вдовой», и ту переживет. И не раз еще пройдет Адоль мимо Лизиного дома на колодец, с грохочущими флягами на тележке. Такой же крепкий, жилистый, только совсем седой, будто бы с каждым годом у него вырастает еще одна жила, как у старого дуба, чтобы лучше опираться на почву. И мимо обломков двух безымянных, сбитых в крест досок, где покоится Глеб, не раз пройдет еще Адоль.

Глеб этого тогда не знал. Но пустота ела его поедом, изнутри высасывая тепло, уходящее куда-то через плохо закрученные клапаны.

Он был уже не человеком, а машиной с сорванными гаечками и расшатанными подшипниками. Он двигался лишь потому, что жалкая надежда увидеть еще раз Лизу толкала его вперед.

На Катеринин день, второй престол, Григорьич и Нина Васильевна позвали его в гости в Антоново.

Он снова сидел в их хате, за старым столом, о который Лиза ударялась лбом еще тогда, когда делала первые шаги.

Глеб слушал Григорьича, сидя под фотографией Лизы, где ей исполнилось восемнадцать. Там она была еще беззаботной девочкой, но улыбка, хитрая и лукавая, с чертовщинкой, уже о многом говорила.

Глеб пил спирт, разведенный с водой, поднимал голову на Лизу и, бледнея, сжимал стопку.

Нина Васильевна наконец раскудахталась на Григорьича, помянувшего безразличную родню:

— От расти их, этих шалашовок! Плевать они хотели на сельское хозяйство! Мало я им ухи драл! Все только о своем! О себе, родимых! Нет, если бы советское воспитание, я бы их! – гремел Григорьич.