Книга Время ласточек, страница 142 – Екатерина Блынская

— Сука! Как мы будем жить, если ты сдохнешь! – ревел Адоль, бегая по хате и пугая домашних. – Вешаться! Ах ты, отморозок! Тебя даже похоронить не на что! Зима стала, копачей не наймешь! Кто тебе могилу будет долбить!

Мать, лежащая в соседней комнате, слабо улыбалась:

— Муравьев-Апостол… Ну те хоть за идею… Тех-то вешали…

— Заткнись, дура! Это все ты! Зажрались! Уроды!

— Вешаться надо на ремне! – тихо засмеялась мать.

Лелька, опершись о грязный замасленный дверной косяк, смачно рыдала. Маринка и Яська с видом детей подземелья ревели, захлебываясь соплями.

Глеб от страшной боли в шее чертыхался на себя, отвернувшись к стенке и натянув на голову рваное одеяло.

Ему стало легче. Он плакал от боли – и вдруг вспомнил, что ему только двадцать лет.

Проснулся он от прикосновения чего-то холодного. Словно его тронули выломанным гусиным плечом, которым хозяйки обметают печной шесток… Так, наверное, касается сама смерть, когда берет человека под опеку.

Это подошла Аделина Ивановна и трогала его ладонью.

— Сынок. Ты больше так не делай…

— Где этот… – почувствовав сильную боль, будто она шла по кольцу шеи, прошептал Глеб.

— Яблоню пилит. Я попросила.

И, тяжело подняв свое легкое, иссушенное болезнью тело, мать ушла в свою постель, больше похожую на старое неаккуратное гнездо.

Глеб улыбнулся.

На улице оттаял на ветках вчерашний дождь, и воробьи весело пищали в кусте бузины около окна.

Край леса блистал и капал расплавленным золотом, хоть все деревья уже и стояли раздетые, как нищие дети.

Глеб смотрел в голое окно на лес и солнце, с упоением слушая, как Адоль и старый Дроныч орут во дворе, работая двуручной пилой над столетним телом яблони, которую сажала еще бабка Адоля перед тогда еще новым, светлым домом, полным счастья ее новобрачной жизни.

Григорьич приехал поздно вечером. Лиза увидела машину у дома, потому что вечерами любила сидеть на подоконнике, смотреть вниз на красно-желтые клены. Как их мотает ветром, как летят последние листья, обнажая черные кости ветвей.

Среди этого мельтешения фонарей, машин, листьев можно было наблюдать чужую, почти параллельную жизнь, никак не связанную с ее жизнью. Там ходили парочки, брели старухи, словно в законсервированных временем пальто с меховыми воротничками и в серо-коричневых однообразных платках и беретах. Там ехали таксисты, спешили машины с громкой музыкой, тащились с работы грустные дяди и тети.

А еще бежали дети. Цветные, победнее, и совсем другие, в подобранных родителями одеждах. Чтобы шапка была в тон плащику, а портфель по цвету к туфелькам или ботинкам.

Лиза могла часами наблюдать за людьми, чего раньше никогда не делала. Она словно сама сидела на этом старом подоконнике для обозрения себя. Иногда брала книжку и до тяжелых поздних сумерек читала, – пока Ленусь не звала ее сходить за пивом или вином или заказать новомодные суши, по которым вдруг стала сходить с ума вся Москва.

Иногда к Ленусе приезжали подруги. Свинозаяц, Филимошка или Большой Глаз. Они брали Лизу к себе на кухню и сидели там, терли о мужиках.

Лиза быстро уставала и уходила к себе, учить культурологию или историю государства и права. Или латынь, которая вызывала в ней интерес еще со времен театрального.

Так проходили выходные.